– Меня они тоже чуть не похитили год назад, – вспомнила я.
– Да, слышал, – кивнул он. – Паша рассказывал. В очередной раз соскочить хотел. И сразу началось запугивание. Паша сам говорил, что будь он один, то черта с два они бы его так прижали. Но он боялся за вас, девчонок… а за тебя – особенно. Поначалу его ломало, он и пить поэтому начал. Ну потом… привык. Человек ведь ко всему привыкает.
– А что папа делал для них? В новостях говорили про какое-то давнее убийство…
– Да… было дело. В начале девяностых Кемаловы постепенно стали распространять всякую дрянь среди молодежи. В клубе, в основном. В «Прометее». А был тут один тогда… активист. Секцию вел. Каратэ, кажется. Не помню фамилию уже…
Внутри у меня всё обмерло.
– Жена его врачом работала, стоматологом. Так вот этот мужик задумал их приструнить, чтоб не ломали жизнь молодым пацанам, ну и девчонкам. Собрал своих бойцов и начал устраивать рейды. Отлавливали распространителей и наказывали. Кемаловы стали терпеть убытки. Пытались с мужиком договориться, но он пошел на принцип. Тогда его решили убрать. Приехали к нему на дачу, но он как раз в тот момент куда-то отлучился. Но застали его жену. Она, видать, шум подняла, стала звать на помощь, вот ее и… убили в общем.
– Что сделал папа? – спросила я, леденея внутри. Потому что уже знала, какой будет ответ.
– Они там все были в сговоре. Следователь прокуратуры, Паша, судья. Кемаловых отмазали, а в убийстве обвинили ее мужа, каратиста. Его потом самого убили на этапе.
– Папа… – у меня перехватило горло и с губ сорвалось сипение. – Он и к этому причастен? К его убийству?
Кирсанов неопределенно повел плечами.
– Я точно не знаю… возможно… вроде как всплыло, что он связывался как раз в то время с одним рецидивистом, который мог это сделать… Ну так утверждает Машуков. Это тот следователь, что тогда вел это дело. Он всех сдал. Денисов, правда, как-то открестился. Может, на сделку пошел. А вот Паша попал по полной.
Я сидела, оцепенев. Не в состоянии ни вздохнуть, ни пошевелиться, ни издать звук. Мне казалось, что на меня обрушилась огромная каменная глыба. Раздавила все мои внутренности, размозжила кости. И меня больше нет.
– Как же это каратиста звали… Паша же говорил… Фамилия такая простая. Куз… Кузнецов? Или Кузьмин?
– Кузьминский, – неслышно прошептала я омертвевшими губами…
15
Следующие сутки, нет, даже двое, я не выходила из дома. Сидела как затворница в мертвом оцепенении, не понимая, что делать, как жить дальше.
Мой мир рухнул. Превратился в пыль. Не осталось даже обломков. А меня выбросило из жизни.
Я чувствовала себя так, словно внезапно оказалась в кромешной темноте и в полном одиночестве. И нет у меня пути ни назад, ни вперед. И вокруг ничего и никого. Только одна сплошная темнота.
Я вспоминала разные моменты – как папа странно себя вел, когда я познакомила его с Андреем, как психовал, как запрещал мне с ним дружить. Теперь мозаика сложилась.
Не за меня он беспокоился тогда, а боялся, что как-нибудь всплывет его злодеяние.
Вероятно, и Андрей что-то узнал про папу, я в этом почти убеждена. Слишком уж резко он переменился ко мне тогда.
И я его понимала, но и… не понимала.
Да, папа совершил страшное, непоправимое, даже мне это трудно принять. Не знаю, смогу ли вообще когда-нибудь с этим свыкнуться. Но разве моя в том вина? Он решил для себя, что я виновата вместе с папой, ничего не сказал, не дал мне возможности оправдаться. Просто молча осудил и всё.
А потом еще и изменил…
Если бы он действительно любил меня, как говорил, разве бы так сделал? Никогда.
Эта страшная правда, как смертельный яд, едва меня не убила. Всю ночь после того, как вернулась от Кирсанова, я выла в голос, отказываясь поверить в то, что мой папа сотворил такое. Потом, наверное, силы иссякли. Зое я звонить не стала – не могла.
На третий день я все-таки выползла из дома, чувствуя себя так, будто несколько месяцев страдала тяжелым недугом и света белого не видела.