– Прочь! – рявкнул он и кинулся к машине, опасаясь, что они набросятся на него. А ее ведь срочно надо в больницу!
Жаль, ему табельное по должности пока не положено. А то бы сейчас ой как пригодилось…
Но нет, эти дикари на него не напали, как он боялся.
Один из пацанов, низкорослый и коренастый, оглянулся и, увидев, что у него на руках Алиса, вдруг как будто растерялся. Даже остановил двух других. Те, посмотрев на него, тоже отступили.
Укладывая Алису на заднее сиденье, Коля услышал:
– Чё это с ней? Блин, чё с ней, а? Серега, ты ж сказал, что это просто дымовушка… что будет только дым и всё…
Дебилы, уроды, зверье, про себя ругался Мальцев. Его бы воля – всех бы тут попередавил и не поморщился.
Но сейчас лучше убраться отсюда поскорее. Повезло еще, что эта пьяная малолетняя гопота дала уйти. А то ведь могли забить до полусмерти. А вошли бы в раж – так и до смерти.
Про разбитую машину он пока даже не думал. Завелась, поехала – и слава богу.
А с этим отребьем разберется потом. Обязательно. Двоих он точно запомнил.
Вырулив на дорогу под улюлюканье, Мальцев погнал прочь. В больницу.
19
Спустя неделю
– Ой, у тебя уже закончилось… пойду позову медсестру, – сказала моя соседка по палате Рая, быстро вскочив с кровати и засеменив к двери.
Я равнодушно взглянула на флакон с лекарством, висевший на стойке капельницы вниз горлышком. И правда уже пустой.
Через минуту Рая вернулась с медсестрой. Та быстро и проворно закрутила колесико, оторвала лейкопластырь с моей руки, вынула иглу из вены и унесла стойку капельницы.
Я же продолжала лежать все так же неподвижно, не меняя положения, единственное – только теперь зажимала в сгибе локтя кусок ваты.
Рая о чем-то щебетала, но я едва слышала и, как обычно, не отвечала на ее болтовню. Впрочем, это ей никогда не мешало.
Я смотрела в потолок, без цели, без единой мысли. За эти дни я изучила на нем все трещинки и пятна, все сколы и паутинки.
Мне уже можно было вставать и даже выходить в больничный двор, но я не хотела. Вообще ничего не хотела.
А еще я, оказывается, кричала ночами. Просыпалась от собственного крика, в холодном поту, с безумно колотящимся сердцем, и будила соседок. Одна – Светлана – даже попросила, чтобы ее перевели в другую палату. Рая же осталась.
– Я в общаге живу, меня такой фигней не разбудишь, – смеялась она. – Привычная.
Мне давали какие-то успокоительные на ночь. От них я чувствовала себя совсем ватной и отупевшей. Однако стоило задремать, как опять перед глазами возникал пережитый кошмар: жуткая, орущая толпа, готовая меня растерзать, звон стекла, клубы едкого дыма.
Иногда воображение рождало совсем уж страшные подробности: то я горю заживо под чужой глумливый хохот, то ко мне тянутся десятки окровавленных рук с когтями как у зверей.
Я стала бояться засыпать, а днем чувствовала себя так, будто из меня все жизненные силы выкачали.
На второй день меня навестил сосед. Иван Федорович. Принес какую-то выпечку, конфеты, фрукты, яблочный сок в трехлитровой банке. Всё это добро я отдала Рае. Все равно кусок в горло не лез, а от него – так тем более. Трус.
Он, конечно, извинялся и оправдывался, что накануне занемог, выпил таблетку и спал как убитый. И ничего не слышал. А то бы непременно разогнал эту шпану.
А узнал о том, что произошло, только когда приехали пожарные.
– Хорошо хоть Любаша от шума проснулась, – суетливо говорил он. – Увидела дым и вызвала пожарных.
Я и не сразу поняла, что это он про свою домработницу. Пожарных она вызвала! Да просто испугалась, что огонь перекинется к ним, вот и всё.
– Хоть дом ваш спасли, а то шпана и его бы разнесла, – добавил Кирсанов.
Наверное, он хотел, чтобы я сказала что-нибудь в духе: понимаю, всякое бывает, спасибо. Но я смотрела на него исподлобья и молчала. А сама думала: трус. Трус и подкаблучник. Мой папа, которого все считают главным злодеем, не стал бы молчать и прятаться на его месте. Во всяком случае, мне хотелось так думать.