И в то же время стало горько. Ведь он спасал этих девчонок как раз в то время, когда я ждала его у фонтана.
Нет, умом я прекрасно понимаю, что это несравнимые вещи – чья-то жизнь и всего лишь свидание. Понимала, что он поступил правильно. По-другому он просто не мог. Но сердце все равно болезненно кольнуло, а в груди противно заныло.
Даже странно. Оказывается, после всего до сих пор больно, стоило о нем подумать. А мне казалось, что внутри у меня всё омертвело.
Впрочем, так оно и есть, и это лишь отголоски былых чувств. Всё же я очень сильно его любила. Любила первый и, наверное, последний раз в своей жизни.
Но кто же тогда был у него дома в тот вечер? Может, тот, кто позвал его спасать этих девушек? От кого-то же Андрей узнал, что их похитили. Хотя какая теперь разница?
Важно совсем другое. Причем даже не то, что эта Маша потом его «отблагодарила» любовью за спасение, хотя для меня это и был сокрушительный удар. Смертоносный.
Однако гораздо страшнее то, что Андрей меня обманывал. Скрывал, что опять с этой Машей встречается. Что обсуждал меня с ней.
Вот это – особенно унизительно. Прежде я бы никогда не подумала, что он на такое способен, но его подруга в то утро говорила такие вещи, которые могла знать только от него.
– Что-то ты совсем поникла, – сказал Коля, заметив, видимо, как переменилось мое выражения лица. – Может, еще чаю?
Я качнула головой.
– Нет, но наливай себе, если хочешь.
– А как Кемаловы узнали, что поджог устроил Кузьминский?
Коля пожал плечами.
– Чего не знаю, того не знаю. Может, видел кто. Алиса, я понимаю, что для тебя это больная тема, вы же дружили с ним…
– Это в прошлом.
Коля кивнул своим каким-то мыслям, потом произнес:
– Кстати, его дело сейчас пересматривают.
– Это что значит? – снова оживилась я.
– Ну, он же решил обжаловать решение суда. Подал апелляцию. И адвокат у него теперь другой. Какой-то ушлый тип из Железногорска приехал. Кто-то же его нашел ему, деньги отвалил немаленькие. Даже интересно, кто и откуда. Вроде же пацан из детдома…
– И что будет после пересмотра?
– Трудно сказать, но срок могут уменьшить. Возможно, на сделку пойдут. Многое ведь вылезти может.
– Что, например?
– Ну, вот эта история с девочками. У Кузьминского ведь поджог был с отягчающими. Якобы из хулиганских побуждений. А на самом деле там личный мотив. Противоправное поведение потерпевших, ну то есть Кемаловых, которое послужило поводом к совершению поджога. Это сильно смягчает. Адвокат уже за это уцепился и раскрутит… если его, конечно, не заткнут. Никто же не заинтересован в том, чтобы всё это всплыло. У нас там уже засуетились.
– Что значит – заткнут? Убьют? – шепотом спросила я.
– Ну нет, почему сразу убьют? Скорее, попытаются с ним договориться.
– А намного срок уменьшат?
Коля опять пожал плечами.
– Смотря что адвокат сумеет доказать. Там же еще… – Коля замялся, посмотрел на меня виновато. – Если совсем по-честному, то я же тоже тогда не при исполнении был. А это совсем другая статья.
Даже я это понимала.
– Зачем же ты сказал, что был при исполнении? Зачем?! Как ты мог, Коля? Ему же восемь лет дали! Восемь с половиной! Это же вся жизнь поломана, – воскликнула я, едва не плача.
Я зажмурилась, из глаз брызнули слезы. Меня затопило такое глубокое разочарование, что я даже смотреть на Колю не могла.
Мальцев молчал, низко опустив голову.
– Тебя попросили так сказать, да? – вдруг осенило меня, когда я немного успокоилась. – Кто? Папа? Кемаловы? Или Денисов?
– Да какая теперь разница… – пробормотал Коля, не поднимая глаз.
***
Я уехала через несколько дней. За это время Кемаловы меня больше ни разу не потревожили. Все-таки спасибо Коле. Уж не знаю, как он, бедный, выкрутится.
Он проводил меня на вокзал, занес мои вещи в купе.
Простились мы тепло. Правда выглядел Коля неважно. Он старался держаться, но глаза были тоскливые и больные.
Когда проводница попросила провожающих покинуть вагон, он встал, неловко улыбнулся:
– Ну, мне пора. Счастливого пути, Алиса.