Когда мы прощались, я всё чаще ловила на себе взгляды, которые задерживались. Это было не просто любопытство, а что-то более серьёзное. Оценивающее. Как будто я нарушила какую-то невидимую иерархию.
— Ладно… — прошептала я, когда мы пошли прочь. — Почему все так смотрят?
Альфонсо тихо усмехнулся.
— Потому что моя бабушка впервые заговорила с кем-то по-английски.
«Ламборджини» мчался по извилистым холмам так, словно был создан для этой дороги, словно Альфонсо родился с одной рукой на руле, а другой — в объятиях судьбы. Рёв двигателя эхом разносился между древними каменными стенами, а виноградники мелькали мимо нас зелёными и золотыми полосами. Я откинулась на кожаное сиденье, наслаждаясь роскошью этого шедевра автомобилестроения.
Мы направлялись домой, но груз прошедшего дня всё ещё висел между нами: его семья, его Нонна, призраки наследия, которое никак не хотело оставаться похороненным.
— Она никогда не говорит по-английски? — тихо спросила я, наблюдая за тем, как двигается его челюсть, пока он ведёт машину.
В уголках его губ заиграла улыбка.
— Я впервые слышу, как она это делает. Впервые. — Его тон был мягким, почти благоговейным, но взгляд был прикован к дороге впереди. Даже сейчас он вёл машину так, словно охранял какую-то тайну.
— Можно тебя кое о чём спросить?
— Валяй, — сказал он с ухмылкой. — Вы, американцы, так говорите, верно?
Я рассмеялась.
— Да, так и есть. Ладно, она правда исчезает на целый год и просто появляется как призрак на каждый день рождения?
Он усмехнулся, тихо и с нежностью.
— Да, так и есть. Мой Нонно, несмотря на всю свою власть и восхищение, держал её в клетке.
— В клетке? — Я широко раскрыла глаза. — Как в настоящей...
— Нет, — перебил он меня со смехом. — Это фигура речи, Ками. Но да, он контролировал её. Следил за ней. Как будто она принадлежала наследию, а не себе самой. — Я медленно кивнула, давая ему время договорить. — Так что после его смерти она наконец обрела свободу. Не то чтобы Мэвис это нравилось.
— Твоей тете?
Он коротко кивнул.
— Она пытается все контролировать. Но Бабушка — она находит способ сорваться с поводка. Каждый чертов год.
Я улыбнулась.
— Луиджи думает, что это Роберто помог ей исчезнуть. Но я не уверена, после сегодняшнего дня. Я думаю, что это Луиджи. Я видела, как она на него смотрела.
Альфонсо приподнял бровь.
— Луиджи?
— Ты не видел их вместе. Она его обожает.
Он тихо рассмеялся.
— Фруктовый кексик? (Прим. пер.: Оскорбительное название для гомосексуалиста).
То, как он это сказал, заставило меня рассмеяться ещё сильнее.
— Что?
— Пожалуйста, скажи мне, что ты знаешь, что он другой.
— Я это заметила. Но я не это имела в виду. Она его любит.
— У меня для тебя новость. Моя бабушка любит всех своих внуков. Даже сумасшедших. Это не Луиджи.
Я притворно ахнула.
— Так ты знаешь, кто помогает ей исчезать?
Он усмехнулся, словно наконец-то раскрыл тайну.
— Она заслужила побег, Ками.
— Подожди. — Я прищурилась. — Ты?
Он искоса взглянул на меня, полный озорства, но ничего не ответил.
— Это действительно ты? — я надавила чуть сильнее.
— Да, почему в это так сложно поверить? Поверь мне, я бы тоже так поступил. Моя семья большая, властная и требовательная.
Это было самое милое, что я когда-либо слышала.
— Если хочешь, — небрежно добавил он, — можешь поехать со мной через неделю.
Я широко улыбнулась.
— Кто-нибудь знает, что это ты?
Он слегка откинулся назад, небрежно сжимая руль одной рукой, и посмотрел на меня искоса.
— Нет. Так что мне придётся убить тебя, если ты расскажешь. А я правда не хочу тебя убивать, Ками.
— Да ладно тебе, — усмехнулась я, отталкивая его руку. — По-моему, это мило.
— Она моя Нонна, — тихо сказал он срывающимся голосом. — Моя настоящая первая любовь.
От того, как он это сказал, у меня защемило в груди. Может, я ошибалась насчёт того, кто оказал на него наибольшее влияние. Может быть, не его Нонно оставил самый глубокий след в его душе, а она.
ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ
МАЛЕНЬКАЯ БЕГЛЯНКА
Неделю спустя, под покровом утренних сумерек, мы с Альфонсо помогли его бабушке тайком покинуть тщательно охраняемую виллу его тёти, словно выполняли секретную миссию.