Он все время меня обманывал… Или это я себя обманывала, выгораживая его же постоянные задержки, отговорки. Верила…
Я не помню, как оказываемся с сыном дома. Он что-то говорил, а что… не помню… Просто белый шум и все.
– Мам, – вздыхает Лёва, – он не стоит того.
Смотрю на него, снова убеждаясь, как же быстро он вырос.
– Большой уже, – натягиваю улыбку и, потрепав его по непослушным волосам, иду в кухню.
Сажусь за стол и ничего не делаю.
Ужин готовить? Прибраться? Планы строить на предстоящие выходные?
Нет! Ничего не хочу.
Расстроилась ли я, увидев своими глазами, что муж ходит налево?
Честно?
Не знаю.
Я ведь не догадывалась даже. Полная дура, честное слово.
Не понимаю, как передо мной оказывается чашка с горячим чаем. Шоколадка.
Поднимаю голову. Сын сидит напротив.
– Выпей чаю, мам.
– Спасибо, – благодарю его и обхватываю чашку похолодевшими пальцами.
Бабушка Влада всегда говорила, что я очень худая. Поэтому и руки всегда холодные. Греть-то не чему. А он отшучивался. Любовь ее согреет.
Любовь.
Любовь все рушит. Ломает кости и бьет под дых.
Закрываю глаза.
Почему я вспоминаю это сейчас?
Вздрагиваю, когда входная дверь хлопает. Наши взгляды с сыном встречаются. Он весь подбирается. А я… а я не знаю, как себя вести. Злость выкипела, пока мы шли домой. Сейчас я ничего не чувствую. Опустошение какое-то.
– Ну? – в дверях кухни появляется Дима.
Опирается плечом о стену…
– Выйди, – обращается к сыну.
– Обойдешься, – фыркает Лев.
– Ты как разговариваешь с отцом? – рычит недовольно Дмитрий.
– А как с предателем еще разговаривать?
– Не твоего ума дело! Пошел вон!
– Тихо! – повышаю голос. Хочу прекратить это.
– Ты даже не хочешь сделать ему замечание? – проходится по кухне, останавливается у окна. Складывает руки на груди. Его любимая поза. Всегда так делает, когда спорим или ругаемся. Хотя подобное было давно. Последнее время мы не состыковываемся по времени дома. Разве что ночью, когда я сплю после работы. Или он засыпает, пока я проверяю тетради и готовлюсь к уроку.
– За что? За правду?
– Да вы…
– Лев, иди, пожалуйста, в свою комнату. Нам нужно поговорить, – прошу сына.
– Мам…
– Пожалуйста, – настаиваю.
Он послушно поднимается и оставляет нас одних. Стоит сыну уйти, как Дима заговаривает первым.
– Даже не буду оправдываться, – наливает в стакан воды и жадно его опустошает.
Молчу. Жду, что скажет дальше.
– Ты сама виновата, – шумно ставит стакан на стол.
Поднимает на меня свой взгляд.
Я усмехаюсь от такой наглости. А он ведь всегда таким был. Тогда, когда еще были молодыми и дурными. Никогда не любил признавать свои ошибки.
– Вот как, – сажусь, откидываюсь на спинку стула. – Я, значит, виновата? Лучшая защита – это нападение?
– Ты права. Хоть здесь. Да, виновата ты.
От такой наглости у меня челюсть чуть было не упала на пол.
Что, простите?
– И как ты это объяснишь?
– А никак, – пожимает плечами. – С какого…
– То есть ты мне изменяешь, а я виновата.
– В измене виноваты двое. Муж и жена.
– В измене мужа виновата и жена? – повторяю вопрос, думая, что я ослышалась.
– Да-да, Ян, что ты так удивляешься? Мы сколько женаты? Много… Кажется, целую вечность. Ты вся в работе. Ко мне охладела. Я впахиваю…
– Сколько? – сглатываю ком, образовавшийся в горле.
– Что?
– Сколько у тебя их было?
– Да брось, – отмахивается…
– Эта уже вторая, – подает голос сын.
Оборачиваемся на голос Льва вместе с Димой.
– Что? – переспрашиваю.
– Эта вторая. И то, про кого я знаю. Сколько их было на самом деле, – разводит руками.
– Ты знал? – смотрю на сына, и, кажется, земля уходит из-под ног.