чувствует необходимость утешать меня таким образом, начиная с того, что сделала мне самый
ужасный — и в то же время самый горячий — минет, который я когда-либо получал.
Боже, от того, как сжималось ее горло каждый раз, когда она давилось, мой член был
готов выстрелить и в считанные секунды наполнить ее маленький рот спермой. Но я не мог
позволить себе этого. Не смог воспользоваться ошибочным предложением моей дочери, чтобы
почувствовать себя лучше после того, как ее мать-шлюха ушла, потому что каким отцом я тогда
стал бы?
Злым и больным.
Вот о чем я думал, когда отступил и попытался уйти, сказав ей, что хочу, чтобы мы
забыли о произошедшем и двигались дальше. Дошло до того, что я буквально оттолкнул ее от
себя после того, как она сняла футболку, обнажив самую прекрасную пару сисек, которые я
когда-либо видел в реальной жизни. Дерзкая, совершенная и просящая моего рта.
Я всегда знал, что моя дочь — красавица, но ни разу у меня не возникало соблазна
развить эту мысль дальше, особенно когда она выросла таким избалованным ребенком. Она и
ее стерва-мамаша подводили меня все ближе к долгам, у меня уже закончились сбережения, и
я больше не мог смотреть на них двоих.
Но потом мое сердце чуть не разорвалось, когда она ударилась об угол кровати и упала.
Единственное, о чем я думал в тот момент, это о том, как я мог бы унять ее боль, поцеловать ее
в щечку, как, я видел, другие родители делают с ободранными коленками своих детей, хотя
поцелуи, которые я дарил ей, были совсем не похожи на то, что делали эти родители. Не было
ничего невинного или родительского в том, как я оседлал ее упругие бедра после того, как
уложил ее на свою кровать, ту самую, на которой ее мать изменила мне с этим ублюдком Тимом.
Я долго не мог оторвать своих губ от ее гладкой кожи после того, как поцеловал самое
болезненное место на ее теле. Внезапно я обнаружил, что целую ее великолепную обнаженную
киску, погружаю свой язык в ее маленькую дырочку и проглатываю каждую сладкую каплю
сока, ее киска плакала по мне, становясь все более влажной. Я не мог заставить себя отступить, когда она назвала меня папочкой, когда кончала.
К тому времени я зашел слишком далеко и был слишком возбужден, чтобы поступить с
ней правильно.
Я все же слишком далеко зашел.
Она преподнесла мне самый приятный, самый ценный подарок, и я не оставлю ее киску
страдать, вдобавок ко всей той эмоциональной и физической боли, которую уже причинил ей
сегодня вечером.
Как только стенки ее киски начинают расслабляться вокруг моего члена, я расстегиваю
рубашку и сбрасываю ее на пол, желая ощутить тепло ее кожи на своей обнаженной груди. Я
осторожно прижимаюсь к ее спине, испытывая тошноту и возбуждение от мыслей, проносящихся в моей голове, когда накрываю ее тело своим.
Папе не должно нравиться ощущение того, насколько маленькой ощущается его дочь
под ним.
Я убираю с ее лица роскошные пряди шелковистых рыжевато-каштановых волос и
провожу по щеке тыльной стороной ладони. Ее кристально-голубые глаза крепко зажмурены, и
я целую следующую слезинку, которая скатывается из уголка, прежде чем она успевает упасть.
Меня убивает, сколько раз я доводил ее до слез с тех пор, как она впервые застала свою
мать собирающей чемоданы.
— Прости, милая. Я не знал, что ты — девственница. Если бы знал...
Ее глаза распахиваются, а между бровями пролегает тревожная складка.
— Если бы ты знал, что я — девственница, то остановился бы?
— Да, — отвечаю я, хотя и не уверен, что это правда. В данный момент я не жалею о
том, что взял ее тугую киску, предложенную на блюдечке с голубой каемочкой, но я, по крайней
мере, сожалею о том, как поступил.
— Тогда я рада, что ты не знал, — говорит она со свирепым видом. Я издаю стон и ничего
не могу поделать с тем, как мои бедра изгибаются сами по себе, когда она слегка выгибает
спину, смотрит мне прямо в глаза и говорит самым страстным голосом: — Я рада, что именно
ты лишил меня девственности. Я люблю тебя, папочка.
Я прижимаюсь губами к ее плечу и стону:
— Не... не называй меня так. Только не тогда, когда мы занимаемся... этим. — Это то, что я говорю своими словами, но мое тело рассказывает совсем другую историю, когда мой
член набухает сильнее внутри нее. Я провожу руками по ее ребрам, мои пальцы находятся в
опасной близости от того, чтобы проникнуть между ее грудью и матрасом и обхватить ее
сиськи.
В ее голубых глазах вспыхивает вызов, но она прикусывает нижнюю губу и крепко
сжимает бедра, выдавливая из меня еще один стон.
— Черт, милая. И этого не делай, иначе я кончу в тебя. — Я вообще не должен быть на
грани того, чтобы кончить. Я должен быть вялым и в ужасе от того, что делаю, бежать к самому
высокому зданию в городе, чтобы спрыгнуть с него.
Затем маленькая негодница делает это снова, и часть моего прежнего гнева на ее
поведение возвращается. Не задумываясь об этом, я отрываюсь от ее спины и двигаю бедрами
так, что только головка моего члена остается погруженной в ее влажное тепло, и двигаю
бедрами вперед, пока они не ударяются о ее сладкую попку. Она вскрикивает, но затем делает
это снова, когда я останавливаюсь, тяжело дыша, чтобы взять себя в руки.
— Ты чертовски... красивая... драгоценная... маленькая сучка. Ты этого хочешь? — рычу
я, отстраняясь и снова врезаясь в нее, заставляя ее маленькое тело двигаться вперед по матрасу, пока ее ноги не отрываются от пола. — Ты хочешь, чтобы папочка сошел с ума и кончил в твою
девственную пизду?
Черт, это не должно так возбуждать.
Слова, слетающие с моих губ, жалкие. Я никогда так не разговаривал с женщиной, и мне