– Отец Николай, хочу спросить…
– Да, спрашивайте, – предложил священник, придерживая бороду, чтобы она не попала в суп.
– Сегодня ваши именины, а когда вы родились? Год мне не нужен, мне дата нужна – я хотел бы поздравлять вас с днем рождения.
Священник стукнул ложечкой, положил надкушенный пирожок на маленькую тарелочку и задумался.
– Вы в Бога верите? – спросил он неожиданно, так что Дима вздрогнул.
– Нет, не верю.
Отец Николай вытер губы накрахмаленной белой салфеткой и приосанился.
– У каждого своя дорога жизни, своя дорога к Богу. Я, знаете ли, пришел к Богу уже в зрелом возрасте.
– А как это случилось? – с неподдельным любопытством спросил Дмитрий.
– Давайте покончим с первым, а потом я расскажу. – Отец Николай снова склонился над тарелкой. – Простите, не люблю холодный суп, особенно зимой.
Разговор они продолжили, когда унесли глубокие тарелки.
– Случилось это после войны, после Отечественной войны, а до нее я воевал на Финской. – Отец Николай ковырнул вилкой картофель – наверное, хотел убедиться, что хорошо прожарен, – и отложил вилку в сторону.
Дима удивленно поднял брови:
– На Финской?
– Да, молодой человек. Даже не знаю, как я дожил до таких лет. Так вот, на Финскую меня провожала любимая девушка, мы вместе учились в школе. Она писала мне письма. Хорошие были письма, – он задумчиво улыбнулся, – они поддерживали меня. Да… С Финской я сразу попал на Отечественную, и летом сорок первого меня тяжело ранило. Очнулся – а надо мной немцы стоят. В немецком плену я пробыл до сорок пятого, а для всех я пропал без вести, так-то… Из плена меня, ну, и таких, как я, прямиком отправили в ГУЛАГ, откуда я чудом выбрался в пятьдесят втором. Приехал домой – я тогда жил в Харькове – родители, понятно, чуть разума не лишились от счастья – я был единственным сыном. А девушка моя к тому времени уже вышла замуж. Вот представьте, прихожу я к ней через столько лет – у нее муж, сын, работа… М-да…
На какое-то время отец Николай замолчал, а потом продолжил:
– И все началось снова. Она хотела уйти от мужа, но я был против. Я бы ей всю жизнь испортил, и сыну тоже. Вы не знаете, Дмитрий, что это за времена были, особенно для таких, как я.
– Я читал.
– Читать – это совсем другое. Так вот… Мне нельзя было жить в больших городах, и я уехал в село недалеко от Харькова, работал в лесхозе сторожем, сторожил кабинет директора по ночам, а днем работал на лесопилке. Если заводились лишние деньги, я посылал ей и родителям. И вот однажды деньги вернулись. Я почувствовал неладное, но боялся поехать к ней, страшно боялся, а потом получил письмо от родителей, что она умерла, сердце остановилось. М-да… Поехал. Муж ее могилу показал. Вернулся я домой – сразу на работу. Лесхоз наш располагался в бывшем имении помещика. На дежурстве я обычно сидел за столом директора, прямо возле сейфа. Сижу я за этим столом, голову обхватил руками, а тут телефон звонит. Ночью. Такого еще не было – лесхоз не больница скорой помощи. Я даже не думал подходить, решил, ошиблись номером. Сижу, слушаю, а он звонит. Вдруг какая-то сила заставила меня подняться. Встаю, делаю шаг – и вдруг туда, где я только что сидел, падает тяжеленная люстра. У люстры этой внизу такая капелька острая была, как наконечник стрелы, и вот этой капелькой она в стул воткнулась, а потолки в здании были высоченные. Лампочки лопнули, висюльки разлетелись, темнота, а телефон звонит. Я снимаю трубку и слышу ее голос, еле слышу, далеко-далеко… «Сашенька, я люблю тебя». Вот так-то, молодой человек. И случилось это девятнадцатого декабря. Утром я написал заявление и ушел. К Богу ушел. – Отец Николай снова принялся за еду. – В ту ночь Бог подарил мне новую жизнь, новое имя, и нет у меня другого дня рождения, кроме этого.
– А в миру вы Александр?
– Нет, я теперь Николай и для мира тоже. – Священник прервался, но вилку не отложил и посмотрел сквозь Диму. – Я не мог оставаться Александром, да и вообще не мог оставаться тем человеком, мне же нельзя было жить в городах, а я хотел учиться. Мне ничего было нельзя, только умереть можно. Вот я и решил умереть, вернее, изменить имя и фамилию. И я стал Николаем, это имя в моем паспорте. И день рождения у меня другой, девятнадцатое декабря.
– А что, в то время поменять имя было просто?
– Что вы! – священник махнул рукой. – Мне добрые люди помогли. Это было очень сложно. Мне пришлось далеко уехать, в Мурманск, а уже оттуда я вернулся Николаем. Пошел работать на плиточный завод, добрые люди свели меня там с бывшим священником, он Богу служил сердцем, а не в церкви, потому что в то время под рясами священников были энкавэдэшные мундиры. Он и стал моим наставником, проводником к Богу, а работал бухгалтером тут же, на плиточном. В это время Сталин сдох, прости Господи, – отец Николай перекрестился, – но легче жить не стало. Наставник посоветовал идти учиться, и я пошел в политехнический на вечернее, по плиточному делу. А сан принял в девяносто первом. – Он помолчал и снова продолжил: – Я, молодой человек, встречал очень много людей, которые вот так, как я, становились другими. Люди идут на это не от хорошей жизни.