Даже не помню, решилась ли я тогда зайти в студию, но Джими свою мечту так и не осуществил. В сентябре я, моя сестра и Энни поехали в Париж. Сэнди Дейли помогла нам достать дешевые билеты через своих знакомых в авиакомпании. За год Париж успел измениться. Как и я. Казалось, изо всего мира постепенно вытравляют чистоту. Или дело было во мне — я стала смотреть на все слишком трезво.
Когда мы шли по бульвару Монпарнас, я увидела газетный заголовок, от которого защемило в груди: Jimi Hendrix est mort. 27 ans. Я поняла эти слова без перевода.
Джими Хендриксу так и не представится случай вернуться в Вудсток и создать вселенский язык. Он больше никогда не будет записываться в «Электрик леди». У меня было такое чувство, что все мы потеряли доброго друга. Так и мерещилась его спина, вышитый жилет, длинные ноги: он поднялся по лестнице и в последний раз вышел в большой мир.
3 октября Стив Пол пригласил меня и Роберта на концерт Джонни Уинтера в «Филмор-Ист» и прислал за нами машину. Джонни прожил в «Челси» несколько дней. После концерта мы все собрались в его номере. Оказалось, Джонни играл на поминках Хендрикса, и мы вместе оплакали нашу утрату, уход человека, который был настоящим поэтом от музыки, и утешились тем, что поговорили о Джими.
А на следующий вечер снова собрались у Джонни, чтобы снова утешать друг друга. В свой дневник я записала всего два слова: «Дженис Джоплин». Она скончалась от передозировки в 105-м номере отеля «Лендмарк» в Лос-Анджелесе. Ей было двадцать семь.
Джонни сломался. Брайан Джонс. Джими Хендрикс. Дженис Джоплин. Он моментально уловил связь: все имена начинаются на «дж». В сердце Джонни скорбь перемешалась с паникой: он был очень суеверен и испугался, что станет следующим. Роберт пробовал успокоить его, но мне сказал:
— Не могу его винить. Странные дела творятся.
Роберт предложил, чтобы я погадала Джонни на таро. Расклад говорил о вихре противонаправленных сил, но близкой беды не пророчил. В любом случае, что бы ни означали карты, на лице Джонни не было печати смерти. Такой уж он был человек — подвижный как ртуть. Даже когда он метался по комнате, переживая из-за кончин «членов Джей-клуба», казалось: он никогда не умрет, просто потому что не сможет остановиться.
Я одновременно разбрасывалась и увязала: ворохи незаконченных песен, заброшенных стихов. Заходила далеко, насколько хватало сил, но натыкалась на стену своего воображаемого несовершенства. И вдруг повстречала человека, который поделился со мной своим секретом. Секрет был очень прост: уперся в стену — проломи ее ногой.
Тодд Рандгрен повел меня в «Виллидж гейт» слушать группу The Holy Modal Rounders. Тодд только что записал свой альбом «Runt», а теперь искал интересных людей, которых стоило бы продюсировать. В верхнем зале «Гейта» играли легенды — Нина Симон, Майлз Дэвис, в цокольный этаж ссылали более андеграундные команды. The Holy Modal Rounders я никогда не слышала (правда, их «Bird Song» звучала в «Беспечном ездоке»), но знала, что группа интересная: Тодда обычно тянуло ко всему необычному.
Что сказать о концерте? Показалось, это арабский народный праздник, на котором веселится ватага психоделических аппалачских горцев. Я сосредоточилась на барабанщике. Физиономия у него была точно с плаката «Разыскивается опасный преступник». Видно, на сцену он пробрался потихоньку, когда копы зазевались. Под конец концерта он спел песню «Blind Rage». Когда он вдарил по барабанам, я подумала: «Вот это парень: подлинная душа и сердце рок-н-ролла». Все при нем: и красота, и энергия, и какое-то звериное обаяние.
Мы пошли в гримерку, меня познакомили с барабанщиком. Он представился:
— Слим Шэдоу.
— Рада познакомиться, Слим, — сказала я. Упомянула, что пишу для рок-журнала «Кродэдди» и хотела бы написать о нем статью. Слима эта идея, похоже, позабавила. Я убеждала его, втолковывала, какие у него перспективы: «вы нужны рок-н-роллу» и все такое, а он лишь кивал.
— Как-то я пока о таких вещах не думал, — только и сказал он.