Наша жизнь в “Челси” подходила к концу. Да, мы собирались переехать всего лишь в дом по соседству, но я знала: перемена колоссальная. Сознавала: мы станем больше работать, но в каком-то смысле отдалимся и друг от друга, и от номера Дилана Томаса. Мой пост в вестибюле “Челси” займет кто-то другой.
Чуть ли не последнее, что я сделала в “Челси”, – закончила работу над подарком ко дню рождения Гарри. Это была “Алхимическая перекличка” – стихотворение с моими иллюстрациями, где были зашифрованы наши с Гарри беседы об алхимии. Лифт ремонтировали, и я поднялась в 705-й номер по лестнице. Собиралась постучаться – но Гарри сам открыл дверь. Он был в лыжном свитере – это в мае-то. В руках держал пакет молока. Показалось, он собирается налить молоко в огромные блюдца своих удивленных глаз.
Мой подарок он рассмотрел с большим интересом и тут же засунул в какую-то папку. Это была большая честь и огромное несчастье: несомненно, мое стихотворение навеки затерялось в бесконечном лабиринте его архива.
Гарри решил дать мне послушать нечто особенное – запись редкого обряда с пейотом, сделанную много лет назад. Попытался вставить пленку в головку магнитофона – бобинного “Уолленсека”, но что-то забарахлило.
– Эта пленка вся спуталась – еще хуже твоих волос, – пробормотал он с досадой. Уставился на меня, принялся рыться в своих ящиках и коробках, пока не отыскал серебряную щетку для волос с ручкой слоновой кости и длинной светлой щетиной. Я потянулась к ней.
– Не прикасайся! – шикнул он на меня. Молча уселся в свое кресло, а я – у его ног. В полном молчании Гарри вычесал из моих волос все колтуны. Я предположила, что щетка принадлежала его покойной матери.
Потом он спросил, есть ли у меня деньги.
– Нету, – сказала я, и он театрально рассердился. Но я знала Гарри: ему просто захотелось спугнуть мимолетное ощущение близости. Всякий раз, когда Гарри совершал красивый жест, ему казалось, что нужно немедленно поставить все с ног на голову.
В последний день мая Роберт собрал своих новых друзей у себя в лофте. Он крутил на нашем проигрывателе песни артистов, которых издавала фирма “Мотаун”. Вид у него был совершенно счастливый. В лофте нашлось место для танцев – не то что в номере в “Челси”.
Я немного побыла на вечеринке и вернулась в нашу комнату в “Челси”. Села на кровать и разревелась. Потом умылась над нашей маленькой раковиной. В тот момент – в первый и в последний раз в жизни – мне показалось, будто ради Роберта я поступилась чем-то своим.
Вскоре мы вошли в колею новой жизни. В нашем коридоре я, совсем как в “Челси”, ступала по клеткам шахматного пола. Первое время мы оба спали в малом лофте, пока Роберт прибирался в большом. Когда я впервые легла спать одна, поначалу все было хорошо. Роберт оставил мне проигрыватель, и я слушала Пиаф и писала, но потом обнаружила, что не могу сомкнуть глаз. Мы привыкли спать в обнимку, что бы в нашей жизни ни случалось. В четвертом часу утра я завернулась в муслиновую простыню и поскреблась в дверь Роберта. Он моментально открыл.
– Патти, – сказал он, – что же ты так долго?
Я вошла, пытаясь скрыть смятение. Очевидно, он всю ночь проработал. Я заметила новый рисунок, компоненты новой инсталляции. А у его кровати – мой портрет.
– Я знал, что ты придешь, – сказал он.
– Мне приснился кошмар, и я не смогла заснуть снова. В туалет захотелось.
– И куда ты пошла, в “Челси”?
– Да нет, пописала в пустой стакан.
– О нет, Патти, нет!
Если требовалось сходить по-большому, приходилось отправляться в “Челси”: долгий путь в ночи.
– Ну ладно, китаянка, залезай, – сказал он.
От работы меня отвлекало все, но больше всего – я сама. Роберт приходил в мой лофт и читал мне нотации. Без его направляющей руки я погрузилась в безумный хаос. Пишущую машинку пристроила на ящик из-под апельсинов. Пол был завален листками лощеной бумаги с недописанными песнями, размышлениями о смерти Маяковского, размышлениями о Бобе Дилане. Всюду лежали пластинки, которые требовалось отрецензировать. Стены были увешаны портретами моих героев, но мои свершения выглядели далеко не героическими. Я садилась на пол, пробовала писать, но вместо этого хватала ножницы и принималась состригать себе волосы.
События, которых я ожидала, не происходили. События, которых я совершенно не предвидела, случались.
Я поехала навестить родных. Мне нужно было как следует подумать о выборе своего пути. Я спрашивала себя, правильным ли делом занимаюсь. Или все мои затеи – ерунда? Меня мучила совесть, совсем как в тот вечер, когда я играла в спектакле, а в Огайо стреляли по студентам. Я хотела творить, но так, чтобы мое творчество на что-то влияло.