Иногда я поражался тому, как она могла его терпеть. Казалось, будто для неё он был слишком скучным и пресным, чрезмерно болтливым и заносчивым. Тем не менее, однажды Элла заставила меня увидеть в их отношениях нечто большее, что заставило поверить в то, что женщина не просто терпела отца, а искренне любила, как и он её. Он показывал ей все свои сценарии не потому, чтобы лишний раз достать её, услышав неоправданную похвалу, а потому, что её мнение для него премного значило. Я видел сам, как они сидели на кухне оба — мама с ручкой в руках держала смятые бумаги, высказывая свои мысли, подтверждаемые убеждениями, а отец внимал каждое её слово, кивая послушно головой в ответ. Она приходила на каждое школьное представление не от того, что ей не было чем заняться, а потому что даже малейший его успех был успехом и для неё. Они работали, как слаженный механизм. Шли на уступки, говорили и сговаривались, обнимались и целовались, порой ссорились и обязательно мирились. Мама уважала отца, гораздо больше меня, а потому жалела нас обоих, каждый раз когда мы были близкими к словесной схватке, что чаще всего заканчивалась не в мою пользу.
С Эллой подобных проблем никогда не было. Она хоть и оставалась своевольной, но была в разы умнее меня, а потому всегда соглашалась с отцом, раз за разом нарушая каждое данное ему обещание. С ней у матери были гораздо более долгие и глубокие разговоры, нежели со мной. В конце концов, Элла была девочкой, а потому говорить у них было о чем.
До переезда в Хантигтон мама нигде не работала, занимаясь исключительно нами. Когда она осознала, что и я как-нибудь влился в социальную жизнь, исключительно благодаря Нэнси, женщина немало потрудилась, чтобы стать председателем городского комитета. Она не была большой фигурой в городе, но люди её любили. Мама умела организовывать различные празднества, учитывая пожелания каждого. Если у кого-то и появлялась новая идея насчет проведения ярмарки или благотворительного бега или даже фестиваля танцев, все дороги вели их к нашему дому, где Делайт Филлипс запишет в большой голубой блокнот с изображением котенка на обложке самое безумное пожелание.
И всё же график её был непостоянным, а потому угадать, когда мама будет дома, было невероятно сложно. Поэтому её отсутствие или присутствие никогда не удивляло и не вызывало вопросов.
— Как дела с группой? — спросила женщина, будто бы между прочем, стоило мне оказаться на кухне, где она колдовала над обедом. Грибной суп — любимое угощение Эллы, которого она сама готовит превратно, как и всё остальное. Я пришел всего лишь перекусить, сделав себе сэндвич. Вопрос был не из тех, на который я хотел бы отвечать, но я был рад, что об этом спрашивала мама, а потому ей я мог ответить хотя бы честно.
— Хуже не бывало, — разрезал ломтик хлеба на два треугольника и достал сыр. — Ни чёрта не получается, — криво разрезал сыр, едва не порезав палец. Мама аккуратно толкнула меня, перебрав приготовление дурацкого сэндвича на себя. Даже это у меня с трудом получалось.
— Как думаешь, в чем проблема? — спросила она, краем глаза поглядывая на меня.
— В том, что это очередная затея отца, на которую мне плевать.
— Как по мне вы неплохо звучите. Не хватает только немного… Заинтересованности в деле. Прежде всего, твоей, — она дала мне готовые сэндвичи.
— Не могу быть заинтересованным в том, чего не умею. Пожалуйста, только не говори, что ты на его стороне, — мои глаза должны были выражать немую мольбу, но, скорее всего, я напоминал брошенную на улице собаку. — Я даже не хотел этого. И не надо спрашивать у меня, чего я хочу, пожалуйста. Мне и без того надоели эти глупые разговоры, — я схватил тарелку с чёртовыми сэндвичами и убраться в комнату, как мама меня остановила, заставив сесть за стол.
— Не хочу давить на тебя и, тем более, навязывать то, что ты не хочешь делать. Просто хочу, чтобы ты не отчаивался и продолжал поиски своего «я», что в будущем определит твоё место в жизни. Для тебя сейчас это всё вздор и глупости, но затем когда придет время совершения жизненно важных решений, я бы не хотела, милый, чтобы ты остался без выбора, — мама смотрела на меня с заботой, а потому я не мог испытывать к ней зла. Её слова были искренними и брали за душу, черствые обломки которой покоились где-то в моей теле.
— И кем хотела быть ты? Каким был твой выбор?
— В том то и дело, что у меня его не было. Сперва родилась Элла, затем — ты. И когда вы оба пошли в школу и больше не нуждались во мне, как прежде, я не знала, где было моё место. Я не хочу, чтобы ты оказался на моем месте, Фред, — женщина выключила огонь, оставив приготовления. Она села за стол рядом со мной и взяла меня за руку. — Даже если тебе не нравится то, что ты делаешь, старайся не думать об этом. В конце это может к чему-то привести. К плохому или хорошему, но это станет для тебя неплохим опытом, который позже понадобиться в жизни, если сумеешь что-либо извлечь, — мягкая улыбка срезала острые углы, заставляла меня верить в слова, произнесенные без навязчивости и сурового приказа. — О чем ты думаешь? — спросила мама, когда моё молчание слишком уж затянулось.
Внезапно я задумался о Нэнси. Мне всегда казалось, будто она наверняка знала, чего хотела от жизни и кем намеревалась стать. Она была так уверенна даже в самых безумных своих поступках. Нэнси будто знала, что её ждало, и как это должно было повлиять на меня. Ей было всего-то девять, но предусмотрительности у неё было больше, чем у многих взрослых. Нэнси выбирала дорогу наугад, но всегда знала, к чему та могла её привести.
Подобные мысли у меня зарождались и касательно Джо. Она была полной противоположностью мне. Я застрял где-то в детстве, когда не был обязан брать на себя ответственность за каждое принятое решение или даже произнесенное слово. Я и не хотел особо задумываться над тем, что говорил или делал. Жил по инерции, не заботясь о завтрашнем дне, когда Джо, казалось, просчитывала наперед каждый свой шаг. По-детски она относилась разве что к отношениям, не успев отойти от влияния сказок про принцесс, где любовь непременно случалась с первого взгляда. Мне-то она действительно понравилась с первого взгляда, но глупым было с моей стороны льстить ей, не узнав, как следует.
— Ни о чем, — я нахмурился, откусив половину сэндвича, которого уже не так уж сильно мне и хотелось. — Я буду искать себя. Мне бы только узнать, чего я хочу на самом деле.
— О, будь уверен. Ты узнаешь об этом, только когда получишь. Или же оно будет так близко, что тебе и думать об этом не придется, — женщина похлопала меня по руке, а затем поднялась с места.
— В чем тогда смысл в достижение цели, если она уже будет у меня в руках.
— В том, что ты будешь терять полученное, разочаровываться в нем или наблюдать за его изменением. Я всегда считала, что главное в цели — не в её достижение, а удержание, — я следил за движениями матери, когда она продолжала говорить. Она принялась разрезать пирог, что я до этого не заметил. — И, невзирая на важность нашего разговора, я хотела бы попросить тебя отнести этот пирог нашим новым соседям.
— Что? — я поднялся с места, оставив дурацкий сэндвич недоеденным. — Ты, должно быть, шутишь надо мной, — мне совершенно не нравилось, как наш разговор свелся к этому. — Почему бы тебе самой это не сделать?
— Потому что через пятнадцать минут я уже должна выходить из дома…
— Ладно, отнесешь, когда придешь, — я никак не унимался мировой несправедливости. Я и старых соседей не знал, почему же должен был знакомиться с новыми? — Я буду похож на идиота. Приду с этим дурацким пирогом и скажу им «Привет»?
— Можешь ещё спросить, как у них дела, — конечно же, её всё это забавляло. — Фред, я хотела пойти сама, но мне позвонила миссис МакГрэгор, и ты сам знаешь, что от неё так легко не отделаться. Отнеси им пирог, и я буду твоей должницей.
— Попросишь отца продлить комендантский час, — мне не понадобилось многих усилий, чтобы придумать условие.
— Сразу после того, как у тебя с лица сойдет этот жуткий синяк, — она сунула пирог мне в руки, весело подмигнув. Я же, кажется, уже не мог пойти на попятую. Закатив глаза, я быстрым шагом вышел из дома, чтобы быстрее расправиться с этой задачей.