Пока выполнялась эта часть его приказа, Иван обдумывал свои дальнейшие действия:
- Другой дороги нет. Поэтому, карательную команду встретим здесь. Вряд ли они в скором времени здесь появятся: пока перевернут все хаты, пока погрузят свои трофеи. В общем, время у меня ещё есть, а сожжённому местному населению мы уже ничем не поможем.
По приблизительным подсчётам, уже начинался сентябрь, и Иван настолько сроднился с этим временем, с его людьми, что даже в мыслях не допускал деления на я, и они. Поэтому вид убитых мирных людей поднял такую бурю эмоций, такое желание отомстить, что любая смерть захваченных его отрядом преступников ему казалась недостаточным наказанием. Пусть те, кто не видел смерть товарища, который только что шёл с тобою рядом, попробуют осудить его. Но пусть они перед этим посмотрят в мёртвые глаза ребёнка, полуприкрытые одеревеневшими веками. Или в лицо мальчишки, его пустую глазницу в которую вошла пуля - каким надо быть отморозком, чтобы целить именно туда. Что могут сказать те, кто не глотал ком застрявший в горле от вида мертвецки холодных, обескровленные губ молодой, некогда пышущей здоровьем девушки, чью белокурую голову обезобразила пуля: о чём вообще они могут судить. Все, что было перечислено выше, сейчас как раз наблюдал Иван. Так пусть всякие правозащитники будущего, не нюхавшие пороха - в каждой либеральной газетёнке, или блоге кричат, что он был необоснованно жесток с 'героическими‟ борцами против коммунизма. Не им судить: так как они не видели всего этого, или не желают видеть.
Из тяжких переживаний Ивана вырвало лёгкое прикосновение к плечу, и спокойный голос Фёдора:
- Иваныч, мы всё. Одели и похоронили всех невинно убиенных. Что дальше?
- Этих, - Непомнящий кивнул в сторону захваченных предателей, - по одному подводить к могильному холму, ставить на колени и резать. После мы их сожжём: нечего ими землю поганить. А фашиста, давшего приказ жечь советских людей живьём, ... в общем, око за око. Я сам им зачитаю приговор.
Можно было просто пристрелить изменников родины, и никто бы за это никого не осудил, Однако, Ваня понимал, что так поступать нельзя: нужно было показать своим бойцам, что они не просто убивают захваченных ими предателей, а вершат суд - карают предателей. Ведь его бойцы не бандиты, чтобы убивать без суда. Поэтому, повернувшись к пленённым, Иван прокашлялся и как мог, твёрдо произнёс:
- Именем Союза Советских Социалистических Республик, по законам военного времени...
Без всяких душевных терзаний, Ваня наблюдал, как первого, на вид тридцатилетнего иудушку поставили на колени и точным ударом немецкого штыка в сердце, умертвили. Коллаборационисты как по команде вздрогнули, но не стали разбегаться. Вот уже следующий осунувшийся предатель шёл к месту казни, обречённо безучастно смотря себе под ноги. Третий, молодой, можно сказать даже красивый юноша с тонкими, почти женскими чертами лица, шёл гордо, не позволяя до себя дотрагиваться, а подойдя к могиле, громко и с вызовом заявил:
- Ненавижу вас голодранцы краснопузые! Режьте стоя, не желаю перед вами приклоняться!
- Не перед нами, а перед невинно тобою убитыми людьми! - Возразил бывший связист Кузнецов, нанося удар под колени, от чего гордый бандит всё-таки опустился на колени и получил карающий удар стали.
Неожиданно, один из приговорённых, упал на колени, и обняв ноги подошедшего к нему бойца, заголосил:
- Дяденьки, миленькие, не надо! У меня мамочка стара! Как она без меня! Я жить хочу! Не надо-о-о! Умоляю-ю-ю!
- А у тех, кого вы уроды убили, тоже были мамы и дети! - На сей раз послышался возмущённый голос Фёдора. - Однако вы паску..., судя по всему, убивали родителей на глазах у их детей! И о никакой пощаде не думали! Так хоть что-то сделай в этой жизни правильно, встань и умри достойно! Су...!
Однако ни эти слова, ни дальнейшие побои, не возымели на парнишку никакого воздействия. Его, извивающегося как змея, еле дотянули до могильного холма, там он продолжал биться, и визгливым голосом просить о пощаде: пока не захлебнулся в предсмертном хрипе.
Засаду на карателей, которые вскоре должны были появиться, сделали отойдя подальше от места захоронения жертв и кремации их убийц. И долго этих выродков ждать не пришлось: они появились через час после того как последний боец занял позицию. Непростреливаемых зон не было, и не один партизан не попадал в сектор обстрела своего товарища.