Однако иногда приходилось что-то полезное и для общества делать.
Впрочем, я мало чем могла была полезна. Вот и придумывал мне шеф, рыжий 28-летний парень по имени Гоша, всякие более-менее ненужные задания, чтобы не напортачила.
Как-то раз посадили меня тестировать тренажер по ПДД. Сижу нажимаю на кнопочки и проверяю ответы. Все сходится. Тренажер работает, как часики. И вдруг вижу — опечатка! Нажимаю дальше — другая. А потом и вовсе — о ужас! — сложноподчиненное предложение без знаков препинания...
Что же делать?
Нет, будь я настоящим программистом, я бы за кодом следила, а не за грамотностью. Но ненастоящесть была настолько очевидна даже для меня самой, что я порой диву давалась, зачем меня понесло туда, где занимаются вычислительной математикой, а не художественной литературой, к примеру.
Дома я рассказываю родителям о замеченных ляпах. Ошибки и опечатки и правда бесят, но никому до этого нет дела. Я распаляюсь и заедаю раздражение кексом.
Внезапно мама говорит: «Если это действительно важно, напиши служебную записку и отдай непосредственному руководителю».
Это была первая служебная записка в моей жизни. Я писала ее дня два. Подбирала слова потактичнее...
Когда текст был готов, я сложила лист пополам, потом еще раз пополам, а потом подошла к Гоше и дрожащим голосом сказала: «Это вам».
Не знаю, какой у меня был при этом вид, но случилось ужасное. Гоша покраснел, как рак, отодвинул лист и решительно заявил: «Я даже смотреть не буду. Ты еще молодая. Ты еще встретишь своего человека. Извини...»
Я стояла со служебной записочкой в потных от волнения руках и с ужасом думала, что если настою на прочтении, то он возненавидит меня на всю жизнь. А если не настою — все ошибки-опечатки так и останутся в файле.
Сдалась, конечно. Остались. Так всё и ушло в приёмку.
А я ушла на филфак.
Про Андрея
У моей бабушки был младший брат — Андрей. Родился он в 30-м, когда отцу было 47, матери 45, а старшему из братьев — 27. То, что называется поскрёбыш. С 12 до 15 Андрей не учился — работал и ухаживал за умирающими родителями. А после войны бабушка, как старшая из оставшихся в живых, взяла его к себе в московскую полуподвальную комнатёнку в 6,5 квадратов. За год Андрей прошел все пропущенные в войну классы, поступил в ремесленное училище на краснодеревщика и съехал в общагу. А через год, когда его должны были призвать, случилось оно.
Началось все с проводов в армию одного из друзей. Все напились, опоздали на работу, а в то время за опоздания начали сажать. Кто-то что-то сказал об этих посадках — и вот уже то ли трое, то ли четверо человек оказались подследственными по политической статье.
Место предварительного заключения было в районе улицы Льва Толстого. Бабушка, неся передачу, наряжалась посимпатичнее, а маме привязывала парадный бантик. Чтобы сразу было понятно, что парень-то хороший, что сестра у него — педагог и вдова героя, а племянница — интеллигентная и правильная девочка.
Следствие шло почти полгода. Как ни странно, по политической никого не посадили. Наоборот, следователю объявили выговор за излишнюю ретивость и поиск врагов советской власти там, где их нет. Срок за опоздание дали, но время предварительной отсидки учли, и Андрей через несколько месяцев вышел — с туберкулезом, отбитыми почками и тюремными замашками.
В армию с судимостью его не взяли.
После отсидки он проучился год на реставратора мебели — и внезапно, в один день, решил посмотреть восход солнца во Владивостоке. Купил билет и поехал.
Живи Андрей не в шаболовском полуподвале и не в ремесленной общаге в комнате на шестерых, а в квартирке на Чистых прудах с номенклатурными мамой и папой и скрипкой три раза в неделю, он стал бы идеальным контркультурщиком, ибо с такой тоской по идеалу весь мир для него был не тот. Но увы.
В Златоусте он сделал остановку — устроился на завод. Потом пьяная драка и еще одна судимость. Без политических подтекстов. Потом Хабаровский край — и то же самое. До океана и солнца он так и не доехал.
В 53-м после амнистии Андрей вернулся. В Ленинград. Хотел было устроиться в реставрационную мастерскую, но переругался и с родственниками — профессиональными художниками, и с потенциальными коллегами. «Говорят об искусстве, а в голове только деньги».