Осел он в пгт в Мурманской области. Работал электриком — по специальности, полученной во время отсидок. На досуге резал по дереву. И пил. Простой работяга со всем, что к этому прилагается. Заводы, лесозаготовки, строительство и обслуживание военных аэродромов — электрика была нужна везде.
В Москву он наведывался дважды в год. В 70-е останавливался то у бабушки на Ленинском, то у нас в Беляево. Каждый раз привозил какие-то потрясающие подарки: кулон из карельской березы, сундучок для документов, резную раму для зеркала... Приезжал, держался пару дней — и запивал.
Пил он не один, а со своим приятелем поэтом Жигулиным. Жигулин жил в соседнем доме на пятом этаже. На балконе у него росла березка. Он был ровесником Андрея. Сели они в один год, но Жигулин получил-таки политическую статью и в то время, пока Андрей освобождался, познавал жизнь и снова попадал под статью, работал на лесоповале.
Как-то раз они ночью в невменяемом состоянии пошли за водкой в магазин в 33-м корпусе и орали у входа до тех пор, пока кто-то из уставших жителей — нет, не вызвал милицию — не вынес им бутылку.
Когда мы всем семейством искали Андрея утром по кустам и лавочкам окрестных дворов, какая-то тётка выглянула в окно и, осмотрев нас с головы до ног (особенно комично выглядела я, примерный детсадовец с очередным парадным бантиком), сказала: «Я такого мата отродясь не слышала».
Дружба у них была странная: как я понимаю, они пили и вспоминали зону — и ничего, кроме зоны. Андрей говорил, что если он с кем-нибудь про это не поговорит, то его от ярости разорвет. Похоже, у Жигулина было примерно то же.
В конце концов Жигулин съехал из нашего района. Через полгода Андрей зашился.
Андрей замерз в 78-м перед Новым годом на обходе линии. Внезапный обширный инфаркт. Нашли его на третий день. Патологоанатом сказал, что сердце у него, 48-летнего, было как у 90-летнего старика.
В 88-м вышли «Черные камни» Жигулина.
Обычно народ по соответствующим датам о жертвах политических репрессий скорбит. Есть у нас в семействе и такие. Но почему-то больше всего жаль Андрея. Хотя — сам виноват.
Про Стёпу и XX век
После занятия ученичок спрашивает:
— Татьяна Владимировна, а можно с Вами посоветоваться насчет домашнего задания по истории? Мне в понедельник надо таблицу сдать, а я не все клеточки заполнил.
Таблица в три столбца. Читаю задание. Нужно написать по пять имен политиков, военачальников и деятелей науки и искусства, которые могли бы олицетворять двадцатый век в России.
Список политиков возглавляет Борис Ельцин. Далее идет Карл Маркс. Затем — Сталин, а за ним — Жириновский и Бухарин.
— Стёпа, Маркс был из Германии, жил в Англии, умер в 1883 году — при чем тут Россия двадцатого века? Может быть, его на Ленина заменить?
— Нет, Ленин был шпион и ничего особенного не сделал.
— Как это — не сделал? А революция?
— Настоящая революция была в феврале, а Ленин только власть узурпировал. К тому же он вскоре поле революции сошел с ума и умер.
Маркс остается в списке. Про Бухарина я даже не заикаюсь.
Второй столбик впечатляет еще сильнее. После первого среди военачальников, Жукова, идет Андрей Дмитриевич Сахаров.
— Он-то тут с какого перепугу?
— Он водородную бомбу создал — это прямое отношение к войне.
Следующую клеточку занимает Керенский:
— Он был выдающимся военным министром: при нем мы могли бы выиграть Первую мировую.
Далее идет генерал Власов – «альтернатива Сталину».
Тут я не выдерживаю:
— Ты еще Гитлера впиши — тоже вклад в историю России и альтернативная точка зрения.
Стёпа смущается, достает замазку, аккуратно затирает Власова и долго думает. В конце концов с видимым облегчением вписывает в клеточку фамилию Корнилова и выжидательно смотрит на меня. Ну, пусть будет Корнилов — поприличнее, чем Власов и Керенский вместе взятые.
Пятая клеточка остается пустой.
— Ворошилов, Буденный, Баграмян, Конев, Рокоссовский, Черняховский, Говоров…, — ни одна фамилия ребенку не знакома. Ладно, оставим.
Смотрим третий столбик — науку и культуру. В нем тоже три имени: Жванецкий, Маяковский, Вячеслав Тихонов.