— Кого еще записать? Надо бы хоть одну женщину, но Ахматову с Цветаевой мне не хочется. Не люблю я их.
Предлагаю поставить Уланову.
— А это кто?
— Величайшая балерина XX века.
— Кому этот балет нужен!
— Да ты что! Это же главный бренд России. «Зато мы делаем ракеты / И перекрыли Енисей, / А также в области балета / Мы впереди, говорю, планеты всей».
— Ракеты! Гениально! — в пятой клеточке списка военачальников появляется запись «Юрий Гагарин». — Он ведь был военным?
— Ну да. В космос полетел старшим лейтенантом, а вернулся майором.
— Тогда пусть тут будет.
Возвращаемся к научно-культурному столбцу.
— А у нас были какие-нибудь великие ученые?
— Были. Басов, Прохоров, Капица, Черенков, Тамм, Ландау…
— Запишу Ландау — я про него фильм смотрел.
Остается последняя клеточка.
— Надо бы хоть одну женщину, — повторяет Стёпа.
— Не знаю. У тебя по первым столбцам такой трэш, что женщина твой список не спасет. Пиши, кого хочешь.
В клеточке появляется Фаина Раневская.
Все правильно. Пионеры, идите в жопу.
Про непримиримые противоречия
70-е. Лето. Евпатория. Ослепительное солнце. Мы сняли комнату у чудесной хозяйки. Она подкармливает меня вареньем из персиков и рассказывает маме интересные истории. Днем мне купили закрывающуюся корзиночку-бочонок и маленького керамического барашка. Я счастлива. Барашек прекрасен. Он сидит в корзиночке. Я, помахивая ею, иду по дороге, и вдруг крышка открывается. Барашек вылетает, падает на асфальт — и навсегда теряет маленький хвостик-завиток. Я горько плачу. Родители решают купить мне другую фигурку, но таких чудесных в магазине больше нет. Не тот цвет, не тот вид. Я тихо кладу своего бесхвостого барашка в корзинку, закрываю крышку — и, боясь его потревожить, аккуратно несу по дороге к дому.
Вечером того же дня я слышу разговор родителей. Мама спрашивает у папы, что делать: искать новую комнату или сделать вид, что ничего не произошло. Папа считает, что искать ничего не надо. Надо просто знать, с кем имеешь дело. Я не понимаю, что случилось, а родители даже не пытаются объяснить. Тем не менее, я, как губка, впитываю любую словесную белиберду, поэтому осенью произвожу сильнейшее впечатление фразой «непримиримые противоречия» на свою воспитательницу Лилю Михайловну…
До сих пор не могу понять, как посреди брежневской сытости нашу хозяйку, веселую и гостеприимную хохлушку, у которой все в руках спорилось, а дом был полной чашей, потянуло на рассказы о том, как славно и ладно она жила при немцах. Не в Крыму. В Крыму она с 60-х. «Людочка, это были мои лучшие годы… Как мы жили! А потом пришли красные».
Мама видела и слышала многое. Ее отец остался под Орлом, брат отца — под Лугой. Один брат матери погиб при прорыве блокады, другой, умерший от ран, лежит под Москвой. Ленинградские родственники через одного на Пискаревском: как приедешь навестить родных, по ночам идет вой-плач по умершим. Дед безногий — подорвался на мине. Одна тетка по матери, военный фельдшер, отморозила на фронте все, что было можно. Другая из финского лагеря с переломом позвоночника вышла.
И вот мама пьет чай, улыбается — и на нее льется потоком упоение немецкой культурой, европейской обходительностью и презрение к тем, кто пришёл из России.
Ночью маму начало трясти. Пришлось вызвать скорую. Гипертония — что вы хотите. Солнце. Мы остаемся жить у чудесной хозяйки. Она все так же кормит меня персиками и так же зазывает маму почаевничать, но нам некогда. Мы все время куда-то едем или идем. То далеко, в Ялту, на Поляну сказок, то просто на море.
А потом мы уезжаем домой.
Я даже не знаю, помню ли я эту историю на самом деле или знаю только из рассказов родителей, но начало ее я точно чувствую всем телом. Говорят, что это ощущение тела и есть травма. Но в чем она заключается? В отбитом хвосте барашка или во внезапном детском понимании того, что в мире есть непримиримые противоречия?