Стала Анюта прислушиваться. Да только все дурь какую-то несут. Или шутки похабные шутят. Или хвастаются, как начальника уели. Или про политику байду заведут. В лучшем случае революционные песни, не попадая в ноты, поют, в худшем — на жену и детей жалуются. И никто не скажет Анюте, что любит ее, что красивая она и умная и готовит хорошо…
В день, когда всё изменилось, Анюта шла по коридору бизнес-центра, а навстречу — он. Идет и приветливо улыбается. И спрашивает: «Девушка, в этом здании буфет есть?» Показала ему Анюта буфет, чайку за компанию попила да телефончик оставила.
Вскоре начался у Анюты самый настоящий роман — с цветами и смсками, с посиделками в ресторанах и возвращениями домой на такси. Конечно, и этот пил. Но пил правильно. Спокойно. А как выпьет, смотрит на Анюту — как та с ромашковым чаем сидит. И улыбается. А что у него на уме, непонятно. Потому как молчит.
Много ли мало ли они так дней провели, одному Богу известно. Да только как-то раз Анюта не вынесла молчания и тиканья часов. И спросила: о чем, мол, милый, думаешь? И услышала голос — мертвенно усталый. И очень грустный.
— Я думал: как хорошо, что ты умеешь тишину слушать. А ты не умеешь.
По щеке Анюты покатилась непонятно откуда взявшаяся слеза. Поняла она, что и тут промашка вышла. Уж лучше б сама революционные песни пела.
Так и разошлись.
Про Александра Исаича и литературный метод
Осенью 92-го года я поступала в аспирантуру родного филфака МГУ, который незадолго до того окончила с красным серпасто-молоткастым дипломом. Шла я на кафедру истории русской литературы ХХ века, еще недавно носившую гордое имя истории советской литературы. Переименование отвечало перестроечным тенденциям, но всё же не обозначало в полной мере того, чем занимались тамошние специалисты. Убеждена, что наиболее правильным было бы название «кафедра истории постклассической русской литературы и литератур русского ареала влияния», но меня ни в ту пору, ни позже никто ни о кафедральных делах как таковых, ни о названии не спрашивал. Короче, как назвали, так и назвали. Сейчас она называется кафедрой новейшей литературы и современного литературного процесса — и это тоже не отвечает сути предмета исследования.
По правилам помимо собственно экзамена к вступительным испытаниям нужно было подготовить библиографию по выбору кафедры. Специализироваться я собиралась по творчеству Мережковского, которому были посвящены и моя курсовая на четвертом курсе, и диплом на пятом. Однако в том, что мне дадут библиографическую тему хотя бы по серебряному веку, я очень сомневалась. Это с равным успехом могли быть и писатели из национальных республик, и авторы второго-третьего рядов 30-50-х. Недаром в годы учебы у нас, кафедральных студентов, был и углубленный курс советской критики (сколько полезного я узнала из него о работе с литкружковцами и рабкорами — теми, кто, ни черта не понимая ни в языке, ни в литературе, хочет оставить след в культуре! хоть сейчас бери и делай курс писательского мастерства для бизнесменов), и спецкурс литературы народов Кавказа, начинавшийся с «Гильгамеша», выдаваемого за наследие древней азербайджанской культуры, продолжавшийся романтическими литературными играми вокруг антологий грузинской и армянской поэзии и завершавшийся баснями Гамзата Цадасы (в адских подстрочниках с аварского и приличных русских стихотворных переводах), стихами Расула Гамзатова и продукцией их лакских и даргинских подражателей.
Возглавлял кафедру Иван Федорович Волков, в реформаторском раже 91-го выставленный с должности декана филфака. Ушел он с поста спокойно, даже смиренно — без всяких попыток борьбы за власть. По специальности он был германистом и теоретиком литературы: во время войны был военным переводчиком, на факультете долгое время занимался авторами Германии и Австрии, а позже проблемами литературного метода на примере опять-таки немецких текстов. Приземлившись в перестроечные времена на советской кафедре, Иван Федорович попытался и здесь вести разговор о методе, но особого понимания не нашел. Так и сидел он, попивающий, с красным носом, с вечным давлением, выполняя роль демпфера в системе, объединяющей специалистов по белоэмигранской и пролеткультовской, диссидентской и официозной, западнической и почвеннической, метропольной и туземной русскоязычной литературе.
Когда я пришла на кафедру за библиографической темой, Иван Федорович посмотрел на коллег и сказал: «А давайте дадим Солженицына». Кафедральные закивали: мол, давайте.