Вполне естественно, что воспеваемый ими постраданец от советской власти представлялся мне таким же бездарным нытиком-манипулятором, кормившимся от ресурсов папочки-фронтовика.
Добавило неприязни и то, что чучело проживало в Доме Мурузи. Сразу вспоминалась коммуналка на Петровке, где жила в комнате-чулане сестра деда: истинными хозяевами дома были переселенные в 20-30-х годах с Украины жители местечек — бесцеремонные, утомлявшие своей южной шумностью, работавшие на приглядывающих должностях и считавшие себя главными москвичами.
В 87-м чучелу дали Нобелевку, и это стало для меня очередным доказательством, что как писатель он не ахти. Толстому не дали, Горькому не дали, Бальмонту не дали, Шмелёву не дали, Паустовскому не дали, Ахматовой не дали, Леонову не дали, Мережковскому (я про него в то время только-только узнала) тоже не дали. Дали Солженицыну, а его писанину про работу в лагерной бригаде и идеологические страдания, от которых разило соцреалистической кондовостью (даром что писанина про лагерь была в старой «Роман-газете», вызывавшей ассоциации с Александром Чаковским и Георгием Марковым), я осилила с трудом.
«Про кота, прочитай про кота», — советовали мне. А там такое типичное про то, что кто-то должен любить некрасивых, — как отрыжка Заболоцкого про девочку, напоминающую лягушонка. Ну побухти еще про «душа обязана трудиться».
Когда году в 89-м вышла пластинка Клячкина с песнями на стихи Бродского, я немного снизила накал нелюбви: ну мимо ристалищ и капищ, ну идут пилигримы... Вроде как складно. Почти бригантина поднимает паруса.
А в 92-м я наткнулась на стихотворение про осень.
Осень
выгоняет меня из парка,
сучит жидкую озимь
и плетется за мной по пятам,
ударяется оземь
шелудивым листом
и, как Парка,
оплетает меня по рукам и портам
паутиной дождя;
в небе прячется прялка
кисеи этой жалкой,
и там
гром гремит,
как в руке пацана пробежавшего
палка
по чугунным цветам.
Ненависть к липкому хрущевско-брежневскому тлену исчезла. СССР кончился. Призрак Фриды Вигдоровой перестал назидательно грозить пальцем. И Бродский стал просто поэтом.
Таким, которого можно полюбить.
Про Машу и медведей
Маша любит оперу. Больше итальянскую, конечно. Но русская тоже ничего.
Давным-давно Маша жила в Москве. Она была единственной и обожаемой дочерью приличных родителей. Когда ей было 13 лет, она пошла средь бела дня в выходной выбрасывать мусор и в подъезде, возле двери собственной квартиры, на нее напал извращенец. Затолкал в угол, повернул к себе спиной, стянул липкими от пота, грязными руками трусы и стал совать ей между ног свое хозяйство.
Маша хотела закричать, но не смогла: звук не шел из горла. К счастью, она уронила мусорное ведро, и оно с грохотом покатилось по ступеням. Мать приоткрыла дверь… Насильник бросился из подъезда. Машин отец — вдогонку.
Маша стояла на пустыре за домом. Отец бил существо, похоже на человека, ногами. Мать кричала: «Ты его убьешь! Тебя посадят! Как я без тебя буду жить?» Кусок мяса выл и всхлипывал: «Честное комсомольское, я больше не буду». А Маша смотрела, слушала — и смеялась.
Потом она стояла под душем и терлась мочалкой. Терлась долго. Так долго, что и не заметила, как растерла внутреннюю сторону бедра до крови. А потом ей захотелось спать. А вечером она пошла с матерью в Большой театр. Давали «Евгения Онегина». Билеты были куплены загодя — не пропадать же им было?
В выпускном классе Маша оказалась чуть ли не единственной девочкой, ни разу не интересовавшейся парнями. Всё изменилось на новогодней тусовке у «королевы улья». Несколько девочек решили погадать, и кто-то сказал: «Вон Машка у нас нецелованная. Пусть посидит на картах».
Маша подошла к одному из школьных красавчиков, которым барышни строили глазки, и, притянув его к себе, попросила: «Поцелуй меня. Очень надо». Красавчик опешил и Машу поцеловал. А потом потащился ее с вечеринки провожать. Девочки только ахнули: «А что, так можно было?»
Встречи-проводы тянулись до выпускного. Казалось, парень вцепился в Машу, как клещ. Она даже занервничала, не понимая, чем вызван такой энтузиазм. Но странный ухвжёр не мешал ни подготовке к вступительным экзаменам, ни привычному укладу жизни. Он не звонил Маше домой, не молчал в трубку и даже не пытался ее поцеловать. Просто ходил с ней вместе в школу и из школы. И это умаляло тревогу.
А в июле, когда Маша, обнаружив свою фамилию в списках поступивших, позвонила другу и позвала его в кино, он наконец-то явился в кинотеатр со своим парнем. Бойфрендом.