И всё снова стало правильно. И спокойно.
Про Лену, ложь и правду
В детстве Лена была страшной врушкой. Некоторые назовут это детскими фантазиями, но, по правде говоря, фантазии эти были столь приземленными, что мало чем отличались от обычного вранья. Вранья немотивированного, потому как ложь не приносила девочке никакой выгоды — даже наоборот.
В семь лет Лена сказала родителям, что её приняли в музыкальную школу. На самом деле никто её никуда не принимал. Однако в положенный час она выходила из подъезда, шла в школу, высиживала нужное количество времени в коридоре и возвращалась домой. Дома она делала уроки: узнавала у подружек, с кислой миной тащившихся на музыку, что им задают, и пыталась воспроизвести то же самое.
Разоблачение пришло только месяца через два. Обнаружив Лену привычно сидящей в коридоре перед дверью класса сольфеджио, родители помчались к невропатологу.
«Какая талантливая девочка, — восхитилась врач. — В ее возрасте мало кто может удержать в голове так много бытовых подробностей».
Получив одобрение, Лена продолжила. Если бы у нее спросили, зачем она это делает, она скорее всего затруднилась бы с ответом. Иногда — чтобы узнать, получится или нет. Иногда — потому что настроение было дурашливое.
А года через три Лене надоело врать про обыденное и приятное, и она стала упражняться в наговаривании на себя. Придумывала ситуации, в которых выглядела дурочкой или сволочью. Красивой лжи верили гораздо легче, чем иной правде, а уж некрасивой...
Как-то раз родители, выслушав очередное псевдооткровение, стали пилить дочь. «Да не было этого — я всё придумала», — с обидой буркнула Лена. И вдруг её всегда доброжелательная и спокойная мама побледнела, закричала: «Не юли и не ври», — и первый и единственный раз в жизни выдрала дочь ремнем. По зрелом размышлении Лена поняла, что получила по заслугам: действительно соврала, а потом попыталась отрулить.
Но и это её не остановило.
Первый поцелуй у Лены случился по нашим временам поздно — лет в 17. Однако уже через пару месяцев во время второго поцелуя в жизни она, боясь показаться неопытной, изобразила такую вамп, что молодой человек испугался и более ко ней не приближался, рассказывая друзьям, что под маскою овцы скрывалась прошмандовка. А через десять лет муж Лены с обидой говорил её родителям: «Ну как с ней можно жить? Ей же нельзя ни верить, ни не верить».
Лене уже к сорока. Она и сейчас часто врёт. Возможно, потому что ложь дает иллюзию безопасности: «Пусть думают, что хотят. Это не я — я в домике».
А правда — она для немногих. Да и не факт, что правда. Может быть, очередные игры разума.
Про папу Лёшу
Так бывает — как будто воздух вокруг разрежен. Слишком остро себя чувствуешь, и от этого немного не по себе.
Давным-давно я стояла на платформе метро «Автозаводская». Стояла спокойно, и вдруг все изменилось. Недалеко от меня остановился он. В нем не было ничего такого, но все-таки он был особенным. Мы ждали поезда. И мне становилось все тревожнее. Ничего не происходило, но казалось, что вот-вот что-то случится, что надо бы уйти — но уйти я не могла.
Показался поезд. Сердце замерло, поднявшись почти до горла... Он прыгнул на рельсы.
Я не видела, что было дальше. Я бросилась к выходу, как будто все это время ждала старта. И вовремя сделала. За моей спиной станцию оцепила милиция.
Году в 89-м моя подруга, известная в некоторых кругах под именем Таня-комсомолка, решила познакомить меня с живым гением. «Ты знаешь, как он играет, какие у него текста?!»
Живой гений обитал на Гоголях и ходил пить кофе в «Турист» на Кирова. Звали его папа Леша.
В «Туристе» мы и встретились. Странный человек неопределенного возраста и бомжеского вида внимательно посмотрел на меня, достал из рюкзака будильник и, увидев Танины настороженные глаза, сказал: «Да всё ништяк». Мы втроем хлебали из граненых стаканов свои половинки кофе, грызли коржики с орехами и молчали. И мне, очень правильной барышне, было легко с этими патлатыми бестолочами.
А потом был 93-й. Петровка. Танька очередной раз сидела без денег, и я попросила своих приятелей пристроить ее иллюстрацию в модный тогда журнал «Столица».