За гонораром Таня пришла с папой Лешей, но в редакцию он решил не идти. Я, вручив Таньку нужным людям, тоже решила подождать на улице.
Так мы и простояли почти час в ожидании — не разговаривая. То ли я к тому времени стала старше, утеряла веру в то, что гении вообще существуют, и узнала, куда обычно деваются гонорары творческих личностей, то ли папа Лёша начал сдавать и всё больше стал напоминать своим видом снулую рыбу, но молчали мы тяжело. Не доброжелательно.
Через много лет в моей квартире раздался звонок, и рыдающая в голос Таня сказала: «Он умер. Ты ведь его помнишь?»
Как ни странно, помню. И его самого, и ту окружающую его ауру слабости, безнадёги, которую можно было почувствовать кожей, — как когда-то я почувствовала в метро человека, готовящегося прыгнуть на рельсы.
Безнадёги, которую нельзя ничем заместить, кроме как вот так.
Я живу в железном доме
На последнем этаже.
Всё, что в доме происходит,
Происходит от меня.
Всё, что в доме происходит,
Предусмотрено уже.
Это карма. Кармы кроме
Можно в доме всё менять.
Чтобы слышать, уши выше.
Тише, тише... Едет крыша.
Едет-едет крыша-крыша
Не за тем и не туда...
Тише едет – дальше будет.
Кто за то её осудит,
Что туда она прибудет
И прибудет ли куда...
А играли они, по правде сказать, херово.
Про «Крематорий» и любовь к маргинальному
Впервые я услышала Григоряна со товарищи в выпускном классе: кто-то из арбатских знакомых принес кассету с записями рок-лаборатории. Хотя на фоне Гарика Сукачева вперемешку с «Коррозией» «Крем» показался приторно-сладким, фраза «Зачем тебе рыбки в аквариуме, / Если тебя ждут киты?» запомнилась.
Потом, году в 88-м или 89-м, был клип «Мусорный ветер» с отсылками к нежно любимому Платонову. «Альберт открыл глаза — сначала один глаз, потом другой — и увидел всё в мире таким неопределенным и чужим, что взволновался сердцем, сморщился и заплакал...»
И я — я увидела горящие руки в телевизоре, ужаснулась и заплакала. Так началась любовь.
А потом у меня сорвало крышу от переписанного у подруги с кассеты на кассету альбома «Кома»: «Реанимационная машина» и «Безобразная Эльза», «Клаустрофобия» и «Хабибулин», «Кондратий», «Пир белых мумий» и «Харе рама», скрипка, саксофон — в общем, весь джентльменский набор... В качестве бонуса на полуторачасовой Дэнон подруга подписала старинки, вошедшие в альбом «Живые и мертвые». И душа понеслась в рай.
Я даже сходила на концерт в Горбушке. Григорян просил хотя бы в первых рядах не курить анашу — у них же сакс! Я анашу не курила (и вообще не курила), но была в явном меньшинстве. Как народ весь ДК не разнес, до сих пор ума не приложу.
Во всех текстах «Крематория» было и отталкивающее, и притягивающее, а это, как известно, на юных дев действует безотказно.
До сих пор помню:
Фрегат твоей мечты раздавили льды давным-давно,
И незначительным стало то, что было когда-то главнее всего.
И теперь от гнетущей тоски ты ищешь в звездной ночи
Ветер нового счастья, ветер новой любви.
Мои фрегаты никто не давил, но звучало это красиво...
Один молодой человек даже как-то процитировал мне: «Я люблю тебя, я остаюсь с тобой, / Уродина моя!», — а я в тот момент не поняла, что надо слать матом и хлопать дверью.
Да, еще был «Двойной альбом» — и в нем все хиты. В том числе «Маленькая девочка».
А потом настал 95-й год. И какие-то посиделки. И трёп про жизнь, плавно перешедший в трёп про смерть и самоубийства. И я, примерная мать семейства, процитировав про «я тоже лежал в окровавленной ванне / и молча вкушал дым марихуаны», сказала, что для меня такой способ ухода из жизни неприемлем: мутит от вида крови.
Примерно через неделю ночью раздался звонок.
— Ты была права, — раздалось в трубке. — Меня тоже мутит от окровавленной воды. Выпил две бутылки — и не помогает. Все выблевал. Пришлось вылезти. А тут такая херня: без воды кровь сворачивается. Перестает течь свободно. Что мне делать-то? Вешаться страшно. А из окна выпрыгнуть — как это месиво хоронить будут?..
Я слышала, как кто-то произнес моим голосом:
— Знаешь, я сейчас не соображу, как лучше. Очень спать хочется. Давай ты забинтуешь руки, ляжешь, а завтра подумаем, как быть...
И совсем не слышала ответа.
Несколько минут я сидела в прострации. Потом поняла, что в трубке идут короткие гудки.
Весь этот бред нёс очень достойный и жизнерадостный человек, которому, казалось, подобные мысли вообще прийти в голову не могут. На минуту даже закралось подозрение, не розыгрыш ли. На следующий день оказалось — не розыгрыш.