В 2010-м, когда я начинала работать с самостоятельно собранными мини-группами и искала место, куда в Москве можно привести на пару часов троих-четверых человек, чтобы читать с ними отрывки из классики и писать развернутые ответы на вопросы и короткие сочинения, я обошла целый ряд офисов и в конце концов нашла приют в масонской ложе, работающей также без вывески. Мне разрешили пользоваться одной из комнат в обмен на обещание не отсвечивать во время любых мероприятий.
Естественно, мои слышащие только себя деточки этот запрет нарушили. Однажды они выползли в холл ровно в тот момент, когда там сгрудилось достаточное количество взрослых дядек и тётек в специальных одеждах, распахнулись двери в голубую комнату — и заиграла музыка. Бедные детишки были настолько потрясены, что приходили в себя несколько недель. Полагаю, застигнутые ими врасплох братья были в не меньшем стрессике, но мне об этом никто ничего не сказал. Одно хорошо. Когда мы дошли до «Войны и мира» и Пьера с его масонством, дурацких хихиканий и вопросов из серии «что, зачем и почему» не было.
Вообще, для тех, кто читал роман и знает, чем закончилось общение Пьера с Баздеевым и со, безуховские попытки духовно вырасти и получить откровение и уважение за счет финансирования «НКО — иностранного агента» (тм) выглядят фантастически наивно, хотя без этого общения не было бы и дальнейшего прозрения. Именно пройдя масонскую школу крутёжничества, Пьер пытается мухлевать с таблицами, чтобы высчитать в них имя избранного убийцы Наполеона — свое имя. Мухлюет успешно — и остается в Москве, чтобы попасть в плен, пройти через испытание скорой казнью и зрелищем, когда недорасстрелянного сбрасывают в яму и засыпают землей, и пойти с Платоном Каратаевым по дороге, растворяясь в реальной жизни.
Тяга к совершенству, поиск лучшего, величественного оборачивается разрушением. А разрушение — обретением смысла.
Как у Брюсова.
— Каменщик, каменщик в фартуке белом,
Что ты там строишь? кому?
— Эй, не мешай нам, мы заняты делом,
Строим мы, строим тюрьму.
А вообще, масон нынче уже не тот пошёл. Никаких тебе споров о судьбах мира. Сплошной бомонд и перетереть о делишках по-мелкому, но в мантиях. Да и за пределами отечества ничего интересного. Мой приятель, живущий в Канаде, в начале нулевых даже свадьбу масонскую снимал — в тамошней ложе, само собой. Скука была страшная.
Телефонное
Раннее утро. Без четверти пять. Мобильный, по совместительству работающий будильником, лежит на стуле рядом с кроватью. Просыпаюсь от громкого динь: пришла смска.
Незнакомый номер.
«Привет! Как ты?»
Игнорирую. Закрываю глаза.
Опять динь. Номер тот же.
«Как у вас там дела? Что не отвечаете?»
Спросонья печатаю:
«Вы не туда пишете. Номер правильно набирайте».
Закрываю глаза.
Уже почти привычное динь. С того самого номера:
«Алик это ты?»
И сразу же, не дожидаясь ответа — уже четвертым динь:
«Это что не Алик?»
Сна ни в одном глазу. Я — подчеркнуто соблюдая знаки препинания:
«Нет, конечно. Сказала же: номер правильно набирайте. И кстати, сейчас 5 утра».
Через пять минут (видимо, полученные сведения надо было переварить):
«Ну извините тогда».
Я — устало-примиряюще:
«Бывает».
Через минут десять тишину утра разрывает звонок, и «приятный мужской голос» (замечательная формула: моя бабушка обозначала так все мужские голоса, даже если они были скрипучими или невыразительно-писклявыми) осведомляется:
— Простите, пожалуйста, а это кто?
Буркаю:
— Не Алик.
Отключаю телефон и сплю до 10. Не нужно будильника. Счастливые часов не наблюдают.
Про помощь
Лет десять назад субботним февральским утром я сидела в Питере в парикмахерской на Пушкинской и полчаса, пока мне делали маникюр, смотрела в окно. На улице корчился какой-то парень, а в телевизоре, подвешенном к стене, плясала рисованая ворона с индейскими перьями из старого ролика группы «Ногу свело» про хару-мамбуру.
— Похоже, приступ эпилепсии, — сказала я мастеру. — Может, скорую вызвать?
Она выглянула в окно: