А соседям мы сказали: не тянем мы шкаф — замахнулись, да жрать не на что.
Правда, красивый ковер? Мы так ему радовались. Вечером поужинаем, дверь закроем на щеколду, раскатаем ковер и ходим. И детки на нем играли.
Днем ковер у нас под кроватью скатанный лежал.
Мы дверь вечером не открывали. Соседи так и хотели нос сунуть. А что ссать? Ссать надо вовремя. Нет, ну всякое бывало. Иногда приходилось и открыть. А для детей на случай горшок под кроватью был.
А днем ковер так под кроватью и лежал. Да, лет двадцать лежал. Зато не обтрепался. Это его сейчас истоптали. Раньше был такой красивый...
Про память
Жил в одной деревне мастер-гробовщик, известный на всю округу. Хорошо зарабатывал своим ремеслом, да никто из детей его умение перенимать не захотел.
Состарился мастер и призадумался: в какой гроб его положат — хорош ли будет, удобен ли? Сделал сам себе гроб, чтоб качество было с гарантией.
А потом разохотился: намастерил гробов, чтоб родственникам хватило, и поставил на чердак.
Мастера уже давно нет. И жена его много лет как в могиле. А парочка гробов до сих пор на чердаке стоит. Дети их не продали и при похоронах не использовали.
Потому как память это.
Сувенир.
Про изучение истории
Юное дарование, проведшее с родителями восемь лет по заграницам и вернувшееся в богоспасаемую отчизну получить аттестат и поступить во ВГИК, учится анализировать стихотворения.
Сначала про блоковскую «Фабрику» (1903 г.) настрочил: «Поэт описывает сталинский лагерь». А потом про «Мужество» А. Ахматовой выдал: «Истинно русское слово сложно было сохранить в условиях тоталитаризма, но автор от имени группы людей ("мы", "нас") приносит клятву продолжать дело расстрелянного мужа».
Стали разбираться с «Мужеством».
Спрашиваю: «А какого года это стихотворение?»
Дитятко вдумчиво смотрит в книгу с текстом и говорит: «1942-го».
«И что ж происходило в 1942-м?» — «Сталин правил». — «А еще?» — «Вторая мировая началась? У меня с датами не очень».
Я уже встречала в своей жизни ребенка 16 лет, утверждавшего, что Ленин с Гитлером воевал, поэтому меня сложно удивить.
«Нет, — говорю, — Вторая мировая началась 1 сентября 1939-го. Великая Отечественная, она же действия на Восточном фронте, — 22 июня 1941-го. А 1942-й — это блокада Ленинграда, провал контрнаступления, оборона Севастополя и оборона Сталинграда. Как минимум».
«У меня с историей плохо. Но я фильм "Шоа" смотрел. Там девять серий».
«Ладно. Бог бы с фильмом. Ахматова-то про что пишет?»
«Вспомнил. Нам в музее рассказывали про заградотряды».
«Что?! В каком музее?».
«Толерантности. Крутой музей. Евреи очень пострадали во время войны».
«А русские? Русские пострадали? У Ахматовой про русское слово».
«Вот не знаю. Вроде не очень».
Преподавателю нужно быть терпимым и терпеливым. Но от такой стерильности меня прорвало.
Через минут пять после начала рассказа сугубо про моих родственников 18-летнее дитятко мужеска полу замахало руками и закричало: «Я не хочу слушать. Не пугайте меня. Мне же это ночью будет сниться».
Такой вот оказался страшный мир. Такая фабрика. И такое мужество.
Про верность традиции
Моя бабушка провела детство в северной деревне, где с давних времен вместе жили православные, сектанты-бегуны и те, чью религиозную ориентацию было очень сложно оценить, — полуязычники-полуатеисты. Прадед хотел было отделиться от этой адской смеси и в Финляндию переселиться, но не задалось: сначала 1914 год и призыв, потом австрийский плен — и вот уже пришлось, подхватив жену с детишками, возвращаться из внезапно ставших другим государством мест в родные края с родными представлениями о правильном и неправильном.
Именно из детства бабушка вынесла усвоенный раз и навсегда церемониал посещения могил, который она искренне считала единственно возможным. Помню, как во всей красе увидела его в конце 70-х, когда бабушка впервые привезла меня на могилу прадеда и прабабки — на полузаброшенное кладбище на окраине полупустой деревни в Карелии.