Когда я вежливо сказала, что мне не очень удобно говорить и что я перезвоню, когда доберусь домой, она просто закричала в трубку: «Татьяна Владимировна, если вы сейчас меня не выслушаете, это будет означать, что вы готовы нас бросить в любую минуту, когда вам захочется». В результате я, с трудом перестроившись и припарковавшись, минут 10 работала бесплатным психотерапевтом.
Через пару недель я — с моим адским терпением — начала звереть от экзальтации на грани патологии. При этом умом я понимала, что человек не чувствует того, что демонстрирует. Что вся эмоциональность то ли осознанно, то ли неосознанно направлена на то, чтобы покрепче зацепить меня, привязать чувством долга и сверхзначимости результата. Мамочка демонстрировала свою невменяемость — и целенаправленно била в мою незащищенную зону. В мысль про бедного ребенка, которому мир выносит мозг.
При этом мальчик к маминому поведению явно давно приспособился и в моей поддержке не нуждался. Сережа при маме и Сережа без мамы — это были два разных человека. При маме он рассказывал, как его тяготят чужие люди, и на мои слова: «Сереженька, но ведь врач — профессия социальная. Пациенты тоже чужие», — отвечал: «Я их как-нибудь потерплю». А без мамы это был юный светский лев с пружинящей походкой и деловыми разговорами по мобильнику.
Относился он ко мне не без симпатии. При этом на сами занятия: и на русский, и на химию, и, подозреваю, на любой другой предмет; включая музыкальные дисциплины, которыми его пичкали, — ему было плевать с высокой колокольни.
В общем, возникло странное положение: я прекрасно понимала механизм манипуляции, но почему-то не посылала всю эту милую компанию. В таких случаях всегда думаешь о том, что истинный хозяин вещи — тот, кто может её уничтожить, и что у всякой приличной тетки из Бен Гессерит должен быть свой Гом Джаббар. Но за неимением такового приходится просто жить и ждать, что проблема как-нибудь рассосется.
Так и случилось. Еще через месяц родители Сережи решили, что с русским у него не так уж и плохо (естественно, моих усилий по приведению ребенка в чувство они не заметили). И вновь переключились на математику.
Про борьбу за скидки
Давным-давно читала про Моцарта. Зарабатывал он более чем достаточно: час преподавания игры на фортепьяно — два гульдена, гонорар за концерт — 800-1000 гульденов (у его служанки был оклад 12 гульденов в год). Когда Моцарту было 30, только от концертных выступлений в год он получал более 200 000 евро в перерасчете на сегодняшние деньги. А еще были гонорары за оперы, были заказные сочинения... При этом умер он в нищете и долгах.
Говорят, что разорился гений во многом на представительских расходах: для каждого урока со знатной ученицей покупал свежую батистовую рубашку. Казалось бы, понты. Но и в наши дни вип-атрибутика позволяет вести переговоры на равных там, где по-другому тебя не понимают.
Судьба русского интеллигента, особенно если этот интеллигент преподает русский язык и литературу, — это стиль «белый верх — черный низ, чистенько и скромненько». Этот дресс-код — классика консерватизма. Светлый (в идеале — абсолютно белый, но он не всем идет) верх вызывает подсознательное доверие. А скромненько — на то ты и педагог-русист: болей сердцем за чужих детей, отдавай себя всего работе, будь бессребреником, питайся духовно, как указано у классика, и развлекайся на досуге томиком Ахматовой. Или Цветаевой. Преподавателю математики или английского еще можно пренебречь форматом, обойтись без любви к детишкам и ограничиться профессионализмом, а русист просто обязан быть немного блаженненьким.
Конечно, привычка к показной роскоши — варварская черта. Конечно, я об этом мало задумывалась раньше. Ну есть у кого-то очередной айфон и ламборгини — и слава богу. Мне-то что с того? Но внезапно что-то поменялось. Родители, даже работающие топ-менеджерами в нефтяных компаниях, приводя дитятко к частному преподавателю готовиться к поступлению в МГИМО, МГУ или Вышку, не стесняются буквально выжимать скидку под лозунгом «Ведь вы же Учитель — не за деньги работаете!»
Приятно, когда вызываешь почти такое же доверие, какое у Джеймса Бонда вызывали люди, которые завязывают галстуки двойным виндзорским узлом. Я и правда довольно консервативна и рафинированна. Но мы не в XIX веке, и я не барыня-благотворительница со школой для талантливых дворовых детей. И не только детей.
Была у меня взрослая ученица — тихая, старательная. Занимались мы практической грамотностью и культурой речи. Сначала работали по стандартной ставке для взрослых, а потом, поскольку ученица подстраивалась под мое расписание и приезжала в образовавшиеся окошки, я ей сделала существенную скидку.