Глава 27. Ян
На просторной кухне у родителей Кати царит оживление. Запах от жаркого стоит такой, что голова кругом. Что-что, а готовить ее мать умеет. И малосольные огурцы такие получаются, что пальчики оближешь.
Мой бывший тесть вертится тут же, помогает накрывать на стол: расставляет тарелки. Тянет руку за малосольным огурцом в большом трехлитровом баллоне, и тут же получает по руке прихваткой.
— Сколько просила руками в банку не нырять! — строго хмурится теща.
Катя заглядывает на кухню по дороге в ванную комнату с сыном на руках.
— Папа, Ян будет ужинать с нами, накрывайте на пять персон, — сообщает громко.
Тесть приподнимает бровь.
— Да ладно? Серьезно?
На лице у Кати впервые за весь вечер проступает улыбка.
— Серьезней некуда.
Стол накрыт на пять персон, а значит, мне придется остаться. Иду в ванную комнату, тщательно мою руки с мылом (привычка, выработанная годами), медленно вытираю их полотенцем. И страшновато садиться за стол с людьми, которые пять лет, как перешли в разряд «бывшие», и отказываться не хочется. Я ведь и вправду сегодня пропустил обед, а про ужин вообще не подумал. Но, честно говоря, я даже представить не мог, что еще раз когда-нибудь сяду за один стол с Катей и ее семьей.
Выбираюсь из ванной комнаты. Мне навстречу несется Марк. Его уже переодели в легкие шортики и маечку. Катя даже успела высушить ему волосы.
— Ужинать! Ужинать! — весело оповещает малыш окружающих о предстоящем событии.
Катя выходит следом за сыном из той самой комнаты, которую мы занимали, если оставались на ночь у ее родителей, в той, прошлой жизни. Удивительно, что в этом доме ничего не изменилось, как будто время здесь застыло.
Она тоже успела переодеться в легкое домашнее платье нежного зеленого цвета, и это платье, пусть простое, очень ей идет.
В мокрой футболке только я. Но ничего, переживу: все же на дворе лето.
Катя притормаживает возле меня.
— Ребенок проголодался, — поясняет с улыбкой и берет меня за руку. — Идем, Ян, поужинаем вместе.
От ее прикосновения по телу прокатывается давно забытая теплая волна. В сердце вспыхивает нежность, и я подавляю тяжелый вздох. В тысячный раз убеждаюсь, что я ее по-прежнему люблю.
Иду за ней следом.
На кухне за большим дубовым столом, который тесть выпилил и сбил своими руками много лет назад (предмет его особой гордости), уже восседает Марк. Болтает нетерпеливо ножками.
— Баба, баба, ну давай же ужин! — подгоняет маму Кати он. — Доктору тоже накладывай, не жалей! Доктора должны питаться!
Катя смеется.
Тесть сидит во главе стола. Посматривает на меня не то чтобы недобро — скорее, с опаской. Немного подумав, он достает из буфета вишневую наливку, которую каждое лето готовит сам.
Теща ставит на стол большое блюдо с горячим и садится рядом с ним. Мы с Катей занимаем места по обе стороны от сына.
— Катя, командуй, — подталкивает ее мать. — Раскладывай горячее.
Я вдруг осознаю, что жутко проголодался.
Катя поднимается и ловко орудует приборами.
Тесть открывает свой «натурпродукт», разливает по хрустальным стопкам. Их достают по особым случаям. Удивительно, что сегодня достали.
— Я за рулем, — предупредительно останавливаю руку тестя.
— Не смеши, тебе идти до дома всего две остановки, — фыркает он. — Прогуляешься, заодно свежим воздухом подышишь. Завтра свою машину заберешь.
Я спорить не решаюсь: все же не каждый день выясняется, что у меня есть сын. Да и хрустальные стопки из буфета просто так в этой семье не достают.
— Ну, за здоровье! — приподнимает свою стопочку тесть.
С тостом все согласны. Наливка все такая же, как раньше: терпкая, сладкая и быстро кружит голову. Жаркое и малосольные огурцы — пальчики оближешь! Нет, все же никто не готовит лучше, чем моя бывшая теща!
Насытившись, тесть расслабляется.
— И что, Ян? Какие у тебя планы на будущее? — откинувшись назад в кресле, испытующе посматривает на меня он, потирая колючий подбородок.
Я пожимаю плечами.
— А какие у меня теперь могут быть планы? Помолвка разорвана, из «Дианы» меня попросили. Остаюсь работать в больнице на стандартную зарплату.
— А он? — Тесть кивком указывает на Марка.
За столом воцаряется тишина. Я читаю во взгляде Кати тревогу. Все же мы не поговорили открыто о нашем сыне. Никто не сказал, что он мой, но никто и не отпирался от этой простой истины.