Но дело было не только в этом. В тот год у него появилась собственная, тщательно оберегаемая от посторонних глаз тайна.
В секции занимался Андрей Смоляков — спортсмен, отличник, гордость школы… Парень был красив, как бог. Каждый раз, когда Вася видел его, смотрел в дерзкие голубые глаза, он чувствовал, как сладко замирает в груди сердце. Когда отрабатывали удары и броски в парах, было страшно причинить Андрею боль. Прикосновения к его телу, его запах вызывали и вовсе странное волнение и трепет… Тренер еще ругался:
— Ты бей как следует! Что ты гладишь его, как девчонку? Эх, учи вас…
Что бы он понимал!
В душевой Вася украдкой разглядывал безупречные линии тела Смолякова и просто млел от счастья и смутных мечтаний. Очень страшно было, что кто-нибудь заметит его взгляд, и Вася радовался, что маленькая тесная помывочная всегда была заполнена клубами пара.
Постепенно они подружились. Андрей был парень не злой, не заносчивый и как будто даже не замечал своего физического совершенства. Ребята вместе ходили домой после занятий, благо жили почти по соседству, говорили о музыке (обоим нравились группы «Пикник» и «Сектор газа»), о новых фильмах, ну и о спорте, конечно…
Все закончилось в один день. Вася возвращался домой из школы. Стояла середина осени, когда неба не видно от серых туч и промозглый ветер навевает самые мрачные мысли, вгоняя людей в простуды и осеннюю депрессию, но у Васи настроение было хорошее. Подумаешь, погода! Вася думал о том, что сегодня опять тренировка и Андрей будет там, как всегда…
— Эй, Васек, привет!
Он обернулся и увидел приятеля, машущего с противоположной стороны улицы. Да не одного, а с Ленкой Зубаревой, что училась с Васей в одном классе, считалась самой красивой девочкой и вечно строила глазки парням. Молодой учитель истории Николай Петрович, которого за глаза все звали просто Коленькой, почему-то всегда краснел, вызывая ее к доске…
А теперь она была рядом с Андреем. Они шли по улице, обнявшись, и то и дело останавливались, чтобы поцеловаться. Вася застыл в полном замешательстве, но Андрей ничуть не смутился.
— Привет, Васек! А я сегодня забить решил на тренировку. Мы тут с Ленкой в кино собрались… Хочешь с нами? Леночка может подружке какой-нибудь позвонить…
Вася не ответил. Он развернулся на месте и почти побежал прочь, лишь бы не видеть их. Горло перехватило от обиды, в глазах стояли злые невыплаканные слезы. Какая грязь, какая гадость! Он посмел променять их дружбу на какую-то девку!
Предатель.
С того дня Андрей перестал для него существовать — и спорт тоже. На радость маме Вася бросил тренировки. Теперь все вечера он проводил дома за книгами. Матери говорил, что готовится к поступлению в институт, но на самом деле просто читал все, что попадалось под руку, благо библиотека в доме была богатая.
Снова потянулись унылые дни, похожие один на другой. Вася окончил школу, по настоянию мамы поступил на юридический, ходил на занятия… Однокурсников он так же сторонился, а девицы не вызывали ничего, кроме раздражения.
Он чувствовал себя как пассажир, отставший от поезда на глухом полустанке. Должен ведь когда-то появиться другой состав, чтобы унести его из этой глуши? Правда, иногда казалось, что поезд уже никогда не придет…
В такие дни Васю охватывало отчаяние. Совершенно непонятно было, зачем просыпаться по утрам, идти в институт, слушать дурацкие лекции, а потом возвращаться домой и снова видеть те же опостылевшие стены, выслушивать нравоучения матери и бабкины бесконечные капризы.
Немного легче было летом. Дача в Тыльяново — старом обжитом месте, овеянном легендами, где когда-то ходили по дорожкам известные писатели, актеры, ученые, и военные, давала хотя бы временное спасение. Вася уходил в лес, ложился на траву и долго-долго смотрел на высоченные сосны, словно подпирающие небо, на медленно плывущие облака… В такие минуты казалось, что он — всего лишь малая частица огромной Вселенной, что он нужен ей и рано или поздно непременно найдет свое, только ему уготованное место.
Только такие минуты давали силы жить дальше, тянуть постылую лямку и ждать, ждать ответа…
И ответ пришел — совершенно неожиданно.
Летом две тысячи второго года от сумасшедшей жары вокруг Москвы горели торфяные болота, над городом стояло удушливое марево. В воздухе пахло дымом, от него слезились глаза и першило в горле, люди кашляли и задыхались, у многих обострялись хронические заболевания, и «Скорая» не успевала выезжать на вызовы.