— Видишь ли, милая, юноша должен был добровольно, находясь в здравом уме и твердой памяти, согласиться на принесение себя в жертву.
— А Ральф? — Мизинец застыл на облупившейся позолоте готических букв. — Не согласился?
— Вот именно.
— Ну и правильно сделал. — Мизинец продолжил движение по собранию раритетов. — Я бы тоже не согласилась.
— Нет, милая, в этом вопросе позволь тебе поперечить.
— Сколько угодно.
— Влюбленный должен идти на любые жертвы ради объекта вожделения.
Томас, ее Томас, вынул из старинного громоздкого секретера нож для разрезания страниц.
— На любые. — Нож вернулся на место дислокации. — А этот Ральф испугался священной участи и попытался глупо бежать.
— Его поймали?
— Нет, он сам в темноте свалился с крепостной стены в ров и вульгарно утонул.
— Бедный мальчик.
— Зря ты его, милая, жалеешь. Глупо расстался с жизнью.
Томас, ее Томас, повертел в руках гусиное перо, выполненное из золота высшей пробы.
— А мог бы послужить…
— Ингредиентом для эликсира!
— Превратиться в призрака, не знающего покоя, разве лучше?
Томас, ее Томас, похоже, всецело принимал сторону кровожадной баронессы.
Джессика виновато тронула своего впечатлительного супруга за локоть.
— Да выдумки все это!
— Возможно, милая, возможно.
Золотое перо легло на секретер.
— Только здесь каждая вторая книга посвящена вызову привидений. Баронесса увлекалась не только алхимическими опытами, но еще и спиритизмом.
— Старушка была неравнодушна к призракам?
— Еще как неравнодушна.
— Интересно, и кого эта самая Ульрика вызывала чаще всего?
— Не удивляйся, милая… Конечно же, предателя Ральфа.
— Зачем?
— Наверное, хотела до конца выяснить, почему он все-таки не пожелал продлить ее годы.
— А может, сумасшедшую баронессу мучила совесть?.. — Джессика перестала исследовать мизинцем книги, годившиеся только для интерьера. — За безвинно погубленных юношей.
— Во-первых, все они, кроме одного упрямца, шли на смерть ради любви совершенно добровольно. Во-вторых…
Но молодая особа не дала пожилому джентльмену развить мысль.
— Какая же это, простите, любовь!
— Милая, ты, наверное, забыла, что я терпеть не могу, когда меня перебивают.
В голосе Томаса, ее Томаса, возникли обертоны, свойственные человеку, не терпящему возражений.
— Ах да. Просто вырвалось.
— Во-вторых, истинная любовь — это состояние, когда ради любимого не жалко ничего, понимаешь — ничего: ни сердца, ни печени, ни почек…
Джессике хотелось язвительно добавить, что вполне можно обойтись и без человеческого ливера.
Но хозяйка, осматривающая новые владения, ничего не сказала.
Сердце работало, как всегда, в идеальном ритме.
Печень вообще не подавала никаких признаков сбоев.
Вся мочеполовая система функционировала в штатном режиме.
Даже в горле больше не першило и глаза не слезились.
Здоровье так и перло из Джессики, наверняка раздражая супруга, уже познавшего тягости увядания.
— Ради любимой я отдал бы, не задумываясь, для трансплантации хоть глаз, хоть ухо.
Джессика едва заметно улыбнулась.
Томас, ее Томас, наверное, малость перебрал с медицинскими трудами.
Чтобы прекратить разговор на тему, в которой пожилой джентльмен вряд ли бы пришел к консенсусу с молодой особой, новобрачная задала отвлекающий вопрос:
— Дорогой, а кроме призраков, здесь есть о чем почитать?
— Ну, средневековый шрифт ты вряд ли одолеешь, а картинки смотреть можешь сколько вздумается.
Томас, ее Томас, по-хозяйски снял с нижней полки окантованную позеленевшей медью книгу.
— Вот, к примеру, прекрасно иллюстрированное миниатюрами описание жития незабвенного еретика, заживо сожженного на костре в железной клетке.
— Bay! — Джессика всплеснула руками. — На костре, да еще в клетке…
Томас вернул книгу на место.
— Наверное, чтобы не сбежал раньше времени в мир иной.
— Bay! — Джессике вдруг почудилось, что библиотека наполнилась угарным газом. — Может, покажешь мне что-нибудь повеселей?
От полок несло паленой кожей и сожженной шерстью.
— Говорят, что еретиков сжигали вместе с кошками.
— Нет, исключительно ведьм — с черными котами.
— А баронесса Ульрика фон Кнаппе — ведьма или колдунья?
— Просто женщина, которая сделала возможное и невозможное, чтобы продлить свое существование.
— Так куда, дорогой, мы идем?