— Ким, расскажи о себе, — прошу я, все еще смеясь. Не до конца понимаю, что собираюсь делать. Просто прошу — "расскажи о себе". Вот так просто без всяких отступлений.
— Меня зовут Ким, — шутливо замечает он, — по крайней мере, меня так зовет девушка, которую я в свою очередь называю Кесси, так что все по-честному.
Мне кажется, что разговор дружеский, несерьезный. Я сильно ошибаюсь, но еще не осознаю этого.
— А раньше тебя так не звали? — спрашиваю, интересуюсь, несерьезно, ненавязчиво.
— Конечно, нет. Но это неинтересная история, — отмахивается он. — Ведь у каждого есть шанс начать все с чистого листа, сменить имя, прописку, прическу? У каждого, Кесси, ведь так?
И мне кажется, что я где-то уже слышала только подобное.
— Останови машину, Ким, — требую я. Тихо, настойчиво, но требую.
Ким не слышит. Или притворяется, что не слышит. И Ким все еще смеется, мне кажется.
4. " Когда-то давно один сумасшедший сказочник решил написать сценарий моей жизни"
Моя жизнь похожа на хорошо отрепетированный спектакль.
Повинуясь какому-то внутреннему порыву, один сумасшедший сказочник решается написать сценарий к моей жизни. Этот сказочник хочет, чтобы моя жизнь стала невероятно интересной, со всякими горестями, потерями, поворотами и слепыми поисками.
Затем он вдыхает в меня жизнь: думает обо мне днями и ночами, представляет себе, каково это — не видеть, а только слышать.
"Это будет невероятная драма", — думает он с наслаждением. И зрители аплодируют его работе и восхищаются талантом великого сказочника.
В конце она умирает. Занавес опускается медленно.
…
До Детройта сутки пути. Но мне по-прежнему кажется, что времени прошло гораздо больше, нежели должно.
В машине снова тихо: Ким не разговаривает со мной — я тоже не горю желанием.
(На самом деле горю, но ему об этом знать совсем не обязательно).
Мне ужасно скучно — даже не могу посмотреть, какой пейзаж нынче за окном, и остается только воображать. Но фантазии получаются глупыми, ненатуральными: на переднем плане деревенская простушка в льняном платьице, за ней вырастает теряющийся в сумерках крохотный домик, по двору суетятся куры, а подле сарая ее муж колет дрова. Мужчина уставший, с плотно сжатыми губами. У него темные волосы и нежно-голубые глаза — в темноте не видно, но мне так кажется.
У них нормальная жизнь. И когда я говорю нормальная, то имею в виду именно нормальная. Без всяких там заморочек, шероховатостей и прочих нелепостей.
Мужчина не похож на Кима. ("Снова", — думаю я). По крайней мере, на Кима, каким я его себе представляю.
Закончив работу, он откладывает в сторону массивный топор — его ритмичных "хрямц" уже не слышно, — утирает со лба пот и медленно, ухмыляясь, как заправский преступник, начинает подкрадываться к жене, в это время спокойно кормящей ненормальных куриц. Он закрывает ей глаза, и она улыбается.
Понимаю, что мне бы хотелось оказаться на месте этой юной девушки с каштановыми волосами.
— Угадай, кто, Кесс? — хрипло шепчет мужчина, и мне становится страшно. Вроде бы я здесь, но еще не там. Как если бы мою душу самым наглым образом разорвали пополам. Слишком похоже на конец света в моем понимании.
Я молчу, и та — другая Кесси — тоже молчит.
А затем слышу урывистое:
— КАКОГО ДЬЯВОЛА?!..
Девушка и парень мгновенно исчезают из головы, но я все еще не могу понять — слышу ли я голос Кима на самом деле. Или это мне вновь. Кажется.
Но Ким — тот, что рядом со мной, настоящий, — фыркает вновь и, возможно, даже не очень пристойно ругается. Обычно он спокоен как скала, но что…
— …Кесси, пригнись… — различаю я среди всей его ругани и скорее инстинктивно, нежели осознанно, ныряю вперед.
В это же мгновение заднее стекло прошибает что-то очень мощное. "Кто-то стреляет", — проносится у меня в голове, но я — опять — не успеваю толком развить мысль.
Я уже не могу понять — набирает ли Ким скорость или просто резко тормозит, но машину начинает внезапно мотать из стороны в сторону, будто управляет ей кто-то не самый трезвый или, по крайней мере, на дороге внезапно началась гололедица.
Один из заносов оказывается слишком сильным. И я счастлива, что отключаюсь именно в этот момент.