Просто… я не чувствую куража оттого, что убиваю. Не чувствую желания проделывать это снова и снова. Когда я убиваю, вообще ничего не чувствую.
Другим это придает сил. Другим это дает возможность потом как бы между прочим когда-нибудь похвастаться в кругу друзей: "Мне приходилось убивать. Не задумываясь". И это было бы забавно. Вспоминать, как я очищала заблудший Нью-Йорк. Друзья поймут — друзьям тоже приходилось убивать.
— Тебе не стоило, Джен. — Я почти насильно заставляю себя подняться и касаюсь ее плеча. От моего прикосновения она не вздрагивает — она его просто не чувствует.
Я не вижу, но знаю, — ее губы снова подняты в неком подобии улыбки. Но даже в такой момент она не плачет — вновь делает вид, что все хорошо. Даже если бы эти твари пообломали ей ноги, она бы все равно верила
На ощупь ее кожа сухая — не такая, какой она выглядит, — гладкой, нетронутой. Я буквально могу ощутить каждую огрубевшую клеточку ее тела. У меня такое чувство, будто она разлагается, будто с каждой минутой чахнет и загибается. Будто и сейчас она умирает. Медленно.
Джен — она же психолог — знает, что человеку необходимо выплеснуть свои эмоции, и она всхлипывает, резко, по-детски.
— Да брось, Кесси, если бы не ты вчера… Не знаю, что бы со мной было, — произносит она и мягко касается своей ладонью моей покоящейся на ее плече руки. Я сжимаю протянутую руку и чувствую еще несколько неглубоких, но ощутимых рубцов на внутренней стороне. Они испотрошили ее. Разорвали ее точно тряпичную куклу, разобрали по кубикам, и теперь Джен приходится вновь собирать, зашивать, местами вставлять что-то координально новое.
И теперь, когда я смотрю на Джен, в моей голове внезапно становится пусто. В такие моменты мое сознание перестает существовать; я вижу только ее изуродованное чьими-то желаниями лицо. Остальное же просто становится неважным, и в голове крутится только одна мысль, но я не могу понять, какая именно, не могу уловить ее суть.
Она тоже смотрит на меня. С каким-то сожалением.
— Не стоит, Джен. Вчера уже прошло. А завтра… завтра мы что-нибудь нарисуем.
Она пытается пошире улыбнуться, но выходит что-то зловещее. Ее улыбка похожа на ту, которой светятся клоуны. Как те, кого улыбаться заставили… Как те, которые все равно будут улыбаться, несмотря ни на что. Снова и снова.
34. "Наверное, такие, как я, долго не живут из-за того, что сходят с ума. Но я стараюсь держаться"
У меня извращенная фантазия, в которой появляются мысли, которых, по идее, появляться вовсе не должно. Из-за того, что я слишком чувствительная, мой мозг работает как-то неправильно, и я сама такая — неправильная.
Наверное, такие, как я, долго не живут из-за того, что сходят с ума. Но я стараюсь держаться, впиваюсь ногтями в землю, чтобы не упасть в эту бездонную пропасть.
И что-то подсказывает мне (шестое чувство ли?), что я должна буду бороться до конца. До тех пор, пока не сойду с ума или не умру. Оба варианта хороши.
…
Я постоянно чувствую страх, но не необъяснимый и беспричинный, — я чувствую страх, вполне имеющий основания. И я боюсь, что Ким может сюда прийти в любой момент. Я как будто сижу в норе у лиса и жду, пока он вернется в нее, похлопает Джен по плечу, скажет, что она — молодец — снова справилась с заданием, а затем улыбка застынет на его губах. Застынет как холодное уже не вкусное желе.
Джен говорит, что меня трясет постоянно, но я не говорю ей, почему. Это что-то инстинктивное, подсознательное — не говорить Джен.
И вообще ей не нравится, что, когда я с ней разговариваю, то закрываю глаза. По старой-старой привычке. Не видя, а только чувствуя, я пытаюсь уловить темп ее дыхания и дышать с ней синхронно, я пытаюсь определить запах ее духов, шампуня, пытаюсь нащупать те моменты, когда она врет мне. И последнее — самое главное.
Мы сидим, как на приеме у психолога: два стула — один напротив другого. Не удивлюсь, если у Джен в руках маленький блокнотик, куда она аккуратным почерком записывает свои наблюдения. Но пока я не слышу, чтобы она что-либо записывала.
— Расскажи мне о Киме, — прошу я.