В темноте касаюсь чьей-то холодной обнаженной руки, но все в этом мире меняется, и я не вскрикиваю от неожиданности, как сделала бы это когда-то. Все в этом мире сменяет одно другое. И я уже не та, что прежде.
У незнакомца кожа грубая и дыхание такое же. Шероховатое.
— Мэгги… — хрипло стонет обладатель тела, и я шарахаюсь в сторону. Я не боюсь, нет, просто это предосторожность.
Мужчина рядом со мной судорожно начинает рыться в карманах — я слышу исходящее от него шебуршание. Еще мгновение — и загорается зажигалка. Он бесстыдно подносит маленький черно-рыжий огонек вплотную к моему лицу и приглядывается. Прищуривается.
Грубая, буквально облепившая щеки щетина, впалые красные глаза и лихорадочно бегающие глаза. На лоб глубоко надвинута старомодная клетчатая кепка (наверное, осталась у ее владельца с тех времен, когда все болели за "Йорк-юнайтед"). Руки у мужчины дрожат, и огонек от этого нервно колеблется. Он точно пьян, но алкоголем от него не…
Внезапно понимаю. Джо не назвал номер дома. Он отправил меня на встречу с человеком. Не к полумертвому существу, у которого уже сдохли все мозговые клетки, а к настоящему, живому, дышащему человеку. Он хочет, чтобы я его убила. Убила. Хочет, чтобы мое лицо было последним, что этот мужчина увидит в своей жизни.
— Ты Мэгги? — повторяет он, глядя на меня с какой-то не понятной мне надеждой. — Том сказал, что придешь ты. Ну, что, ты принесла?
Мне хватает мгновения, чтобы понять, что происходит. Этот парень ждет от меня очередную дозу. Дозу, которую я ему не принесла.
— Эй, послушай. — Правую ладонь я выставляю вперед, чтобы он не учуял во мне опасность. С такими, как он, надо быть осторожнее. Другой же рукой я лезу в карман за шприцем.
"Здесь твое спасение, парень", — это моя последняя мысль, а затем я протягиваю мужчине несколько капель чистого моментального яда. Он берет, не задумываясь, и уже было хочет дать мне стодолларовую купюру. Сначала я отказываюсь, но затем резко выхватываю шелестящую бумажку из его трясущейся руки. В конце концов, ему она уже не поможет.
Он делает несколько шагов в сторону, гасит зажигалку. Дальше — только звуки. Слегка постанывая, он закатывает себе рукав и сам вводит себе яд.
Мне хочется его остановить, хочется сказать "нет", но я не могу, потому что тогда я сделаю его еще более несчастным. Для таких, как он, попавших в западню, смерть — единственный выход из лабиринта.
Всего через несколько секунд мужчина ничком валится на грязный асфальт, шприц падает где-то рядом.
На мгновение задумавшись, я кладу на грудь уже не дышащему мужчине измятую стодолларовую купюру. Такую же, как и его жизнь. Пережеванную. Затем я подбираю пустой одноразовый шприц, чтобы выбросить его где-нибудь в другом месте. Последнее, что я делаю, это звоню в "девять один один" и оставляю анонимное сообщение.
В машину я возвращаюсь знакомым путем. Джо не включает фары, но даже в темноте я вижу, как он нетерпеливо барабанит по рулю кончиками пальцев.
— Это был последний раз, — первое, что он говорит. — Больше ты никуда не пойдешь.
— Я знаю, — киваю я, но этому он, кажется, уже не удивляется.
В салоне пахнет кожей, приторным мятным освежителем, моим вспотевшим телом и чем-то еще… Запах одиночества.
Повинуясь какому-то странному желанию, я открываю бардачок машины, и мне в ладони тут же вываливается маленькая книжица в золотистой бархатной обложке.
— Ты читал? — Я спрашиваю без укора, без малейшего намека на приближающуюся истерику. Просто спрашиваю.
Он не отвечает — вперивает взгляд куда-то глубоко перед собой. Думает, что если темно, то я не узнаю, о чем он думает.
Я беспомощно опускаю голову. Книжка не имеет значение, это всего лишь бумага, заполненная моими мыслями. Ничего реального. Ничего материального.
— Это… это все как-то неправильно. — Он начинает разговор первым, как, впрочем, и всегда.
— Ты уже говорил, — бормочу я, но не слежу ни за своими мыслями, ни за его словами. На душе как-то слишком гадко.
— Можешь не волноваться. Я не буду рассказывать Киму об этом.
Я не знаю, что он имеет в виду, но мне кажется, я ему благодарна.