— Бред, — не удерживаюсь я. Отлично, спорю уже со своим внутренним голосом.
На этих словах соломинка в моих руках трескается и разваливается на две части. Куртка валится куда-то на заваленный окурками пол. Приходится лезть.
Когда же я вновь выпрямляюсь, девушки уже нет. Не исключено, что это ее и вовсе не было. Я даже лица ее не успела запомнить.
— Нет, люди — это птицы. Ненасытные перелетные падальщики, — ворчу я и залпом осушаю стакан. Доза алкоголя слишком маленькая, но я с трудом позволяю себе находиться в здравом рассудке.
— Птицы? Хмм… Интересное сравнение, — встревает в мой внутренний диалог протирающий подле меня стаканы бармен. Я гадаю: настоящий ли?
— Птичкам еще нужно гнездо, — не очень удачно шучу полупьяным голосом. — Не знаете, где здесь можно остановиться?
— Надолго?
— Навсегда.
Парень задумчиво замирает, и в свете софитов бокал, который он полирует, отражается сотнями маленьких лучиков. В этом помещении всего становится слишком много.
Он называет адрес, и я присвистываю. Узнаю эту бесконечную череду небоскребов.
— А ничего пониже у вас нет?
— Это Чикаго, детка! С какой ты луны свалилась?
Недолго думая, я рывком спрыгиваю с отсиженного места, хватаю чемодан и двигаюсь по направлению к выходу. Сначала думаю зайти в туалет, но терпкий запах марихуаны отбивает всякую охоту. Остальным — все равно. Остальные же не чувствуют.
На улице промозгло. Дует резкий холодный ветер, и мне приходится крепче сжимать губы, чтобы не задохнуться. Ночное небо усеяно звездами. Ночное небо не предвещает ничего хорошего. Но, возможно, это мне только кажется.
Грубый автомобильный клаксон вытаскивает меня из состояния транса.
Слышу что-то вроде "Эй, дура, ты, что, совсем офигела?!", — но мне по сути плевать. Стою я на проезжей части или там, где мне положено. Но все дело в том, что я никогда не стою там, где положено.
Я задираю голову вверх и окидываю взглядом ту сторону горизонта, которая одной сплошной непрерывной полосой сливается с гигантами-небоскребами. Огромное человеческое величие на скромном природном полотне. Людей — слишком много, и люди слишком многого хотят. Например, дотянуться до звезд с вершин своих небоскребов.
Эти великаны вызывают у меня какой-то почти животный страх. Чикагские небоскребы не такие, как в Нью-Йорке, — здесь они более дикие, более неприступные. Они точно твердят тебе: "Ну, что, Кесси, слабо?". И я, обладающая всего лишь какой-то бесполезной чувствительностью, с сотней долларов в кармане и пустым чемоданом в руке, как ни странно, принимаю этот вызов большого города.
Дорожная пыль мелкими градинками сыплется в глаза, и, чтобы сохранить способность видеть, мне приходится прищуриваться. Ветер быстрый, неуправляемый, свободный. Он свободней, даже чем птицы. Летит, куда захочет, делает, что захочет. Точно демонстрируя всем свою мощь и свободу, он поднимает с земли потускневшую осеннюю листву и кружит ее, кружит в медленном танце. Он похож на маленький разозленный торнадо, который ничто человеческое не в силах остановить или хотя бы задержать на мгновение.
В такие моменты, когда ветер овладевает тобой, свободно гуляя по твоему прижатому к земле телу, начинаешь чувствовать по-настоящему. Понимаешь, что в голове слишком быстро крутятся какие-то мысли, которые все никак не можешь поймать за хвост. Думаешь ни о чем и одновременно обо всем. Думаешь о том, чего не было и чего не будет уже никогда. Воображаешь ту себя, которой никогда не станешь. В такие мгновения я — все, и я одновременно ничто. В такие мгновения я — ветер.
И я улетаю-улетаю-улетаю…
…
Билет на последний ряд. Возможность укрыться от посторонних взглядов в темном зале на несколько часов. Непрерывный запах скрипящего на зубах попкорна и забавные звуки, издаваемые тогда, когда кола уже почти закончилась, а фильм еще нет. Я забираюсь на сиденье с ногами, где-то рядом примостился чемодан. Не знаю, почему, но, наблюдая за происходящим, я начинаю покусывать от волнения ногти. В последнее время мне не хватает именно этого — реального чувства.
Я слышу, как где-то далеко от меня крутится кинопленка. Звук мягкий, ненавязчивый, успокаивающий.