В груди резко начинает колоть, как будто кто-то со всей силы вмазал мне в солнечное сплетение. От пронзившей меня невыносимой боли я складываюсь пополам. В этот момент меня почти нет.
…
Через открытое окно солнце медленно опускается на мою кожу и оставляет на ней невидимые обычному глазу ожоги. Оно прожигает меня до дыр. Я лежу почти голая — чувствую на своем теле только холодные прикосновения тонкой рубашки. Мое тело лежит на полу — отдельно от моего сознания, и я почти себя вижу со стороны. Как будто умерла.
Неторопливо, как-то по-пьяному я поднимаюсь с пола. По всему телу необъяснимая дрожь. Что-то похожее на страх.
За окном солнце нещадно греет, и я не думаю — я знаю, что уже далеко за полдень.
Я медленно крадусь вдоль стен, отчаянно за них хватаясь и используя любую возможность раствориться там, где меня нет и никогда не будет. Я поступаю как настоящая плохая Кесси: специально выбираюсь на видное место, чтобы меня поймали. Потому что мне уже все равно. По-настоящему плевать.
Входная дверь закрыта всего лишь на защелку, и я удивляюсь, как Шон мог оказаться таким идиотом: оставляя дома сумасшедшую одну, нужно, по крайней мере, запирать окна и двери на все замки. Вот Ким бы меня точно наручниками к батарее приковал, чтобы никуда "случайно" не вышла.
На улице холодно — вот только солнце горячее, и пахнет жухлой листвой.
Спускаюсь по небольшой лестнице и теряюсь. Одна в большом Нью-Йорке, без Кима, совсем одна. Сердце колотится, как мотор гоночной машины, и я судорожно сглатываю, пытаясь побороть собственный страх.
В голове звучит музыка, и мне снова становится легче. А в организме острая нехватка кофеина, в карманах — ни цента, а в глазах по-прежнему пусто. Все также ничего не вижу.
Холод возвращает меня к жизни, и я вовремя вспоминаю, что я почти голая.
Приходится вернуться.
…
— Что это?
В руках у меня крохотная шероховатая таблетка, такая неопасная и такая подозрительная одновременно. Но я вовремя одергиваю себя: брат Кима не стал бы пичкать меня всякой дрянью.
— Успокоительное, — разъясняет мой новый знакомый таким раздраженным голосом, будто вынужден объяснять мне такие простые вещи, как основы молекулярной физики. — Мне казалось, тебе сегодня плохо спалось.
Я не знаю, откуда он знает. Понятия не имею. Но это каким-то образом заставляет меня довериться ему. Я глотаю таблетку, и она тут же застревает в горле, противно затрудняя дыхание. Вновь и вновь я сглатываю, пока моих рук, наконец, не касается что-то холодное.
— На, выпей воды, — по-отечески наставляет Шон, и в этот момент я думаю, насколько он похож на Кима: ему тоже нравится надо мной покровительствовать.
Я делаю большой глоток, и крохотная противная таблетка невозмутимо проскакивает дальше по пищеводу. Но во рту по-прежнему чувствуется какая-то необъяснимая горечь. Как будто вместо какого-нибудь сэндвича мне в глотку запихнули пригоршню пятицентовиков.
— Тебе ничего не нужно? — интересуется он, но я растерянно начинаю мотать головой.
С какой стати эти двое так трясутся вокруг меня? С какой стати Ким жертвовал своей несомненно драгоценной задницей ради меня? Я не верю в такие вещи. Не верю в благотворительность, в бесплатные рождественские наборы, которые раньше нам так любезно выдавало начальство, не верю в сыр в мышеловке.
Но, возможно, я всего лишь мышь, очень, очень голодная мышь.
— Нет, спасибо, — туманным голосом отвечаю я, тем самым ясно давая понять, что больше не желаю с ним разговаривать.
Хотя давать таким как Шон тонкие намеки — как об стену горох.
— Знаешь, Кесс, ты странная. Братец говорил, что ты та еще стерва: себя в обиду не дашь, защищать тоже не позволишь, да еще и в морду за это вмажешь, — хмыкает Шон.
— Ким так и говорил? — вскидываю бровь.
— Так и говорил, — подтверждает парень и ждет, пока я объясню ему, кто же из нас — я или Ким — ненормальный.
— Наверное, он говорил про другую Кесси. Ты перепутал свое место в самолете, — язвительно замечаю я и, схватив свою чашку с кофе, резко удаляюсь вдоль уже знакомых стен. Не вижу, но чувствую.
Кофе в моей руке плещется, обдавая меня крохотными колкими порциями кипятка.
Сжимаю губы, чтобы не вскрикнуть и не показаться слабой.