В моей голове постоянно крутится одна и та же мелодия.
Мелодия, которую мы вместе с ним сочинили.
…
— Позволь мне, — уже не предлагает, а рычит он, перехватывая в воздухе мою руку. Гребанный джентльмен, как всегда.
— Иди ты, Джо! — пытаюсь кричать я, но из-за дождя не слышно. Для таких упрямых, как Джо, не слышно.
Я пытаюсь увернуться, но он с упорством горного барана хватает меня за запястье и сжимает до тех пор, пока я не перестаю сопротивляться. Зубы сжаты, тела напряжены — мы просто играем в игру, кто круче, Кесс или Джо. И, конечно же, Джо выигрывает. Впрочем, как и всегда.
— У тебя рука до мяса изодрана, — настаивает он, пытаясь меня загипнотизировать. На этот раз его штучки не проходят: вообще-то, у меня теперь свой цирк.
— А тебе какое дело?! — пытаюсь докричаться до него сквозь сумасшедший ливень. Прижимая меня к земле, тяжелые капли со скоростью света барабанят по и без того мокрому асфальту, параллельно пропитывая все мое тело ядовитым запахом. Я уже говорила, что обожаю кислотные дожди?
— Кесси, не дури!
Я в последний раз дергаю окровавленной рукой и закрываю глаза в бездейственных попытках успокоить свои разбушевавшиеся высокомерные замашки. Мне нужно позволить ему хотя бы перевязать мне руку, нужно, но это какая-то слабость для меня — позволить ему это сделать.
На нем черный недлинный плащ на крупных вызывающих пуговицах (так и хочется все их ему поотрывать) и неизменная опасная усмешка. И мне все время кажется, что он смеется надо мной.
— Джо?
— Что? — Он даже не поднимает на меня глаза — просто наспех перевязывает мне руку.
— Джо! — уже громче зову я. В этот момент мне очень важно видеть его глаза, чтобы понять, что я не ошибаюсь.
Он нехотя поднимает голову и ждет, пока я, наконец, соберусь с силами.
Я открываю и закрываю рот, но оттуда так и не вырывается ни звука. Я пытаюсь оправдать себя, что это дождь мешает, но на самом деле я просто не знаю, что сказать.
— Джо, я завязываю со всей этой дребеденью, — на одном дыхании выпаливаю я и жду. Просто жду, что он скажет.
А он. Он как будто бы и не слышал.
— Давай в машину, — бросает он и убирает остатки бинта в карман плаща.
Я знаю, что в такие моменты с ним бесполезно спорить, бесполезно говорить, что я уже не маленькая девочка и что могу сама решить, куда, когда, с кем и в какой машине. Но он такой серьезный, что я просто не решаюсь.
Его джип в нескольких кварталах. Мы никогда не останавливаемся вблизи места "преступления", потому в таком случае нас потом очень быстро вычислят. А я не отнюдь не грежу о пожизненном сроке в одноместной камере.
Здоровой рукой я тащу за собой многострадальческий темно-синий пиджак с мысленно оторванными пуговицами. В другой же руке жуткая, саднящая боль, как будто кто-то решил показать мне, как это все-таки приятно — воткнуть в себя добрую сотню иголок.
Нью-Йорк, я люблю его за то, что он никогда не лезет тебе в душу. Он просто не спрашивает, кто же тебя так разодрал, обезумевший наркоман или соседская собака. Он не спрашивает, почему я так много плачу по ночам и почему не смотрю под ноги, наступая во все лужи подряд. Хотя сейчас Нью-Йорк — одна сплошная лужа. Наверное, именно за это я люблю этот город.
Нью-Йорк не заставляет тебя играть по своим правилам — он предоставляет тебе выбор, предоставляет возможность определиться, в каком же Нью-Йорке ты хочешь жить: грязном, пропитанном сексом, наркотиками и легкими деньгами с Джексоном, у которого прострелена башка, или в чистом, красивом городе с ухоженными парками, большими широкими улицами с модными рядами и добрыми соседями. Вся прелесть в том, что ты сам решаешь.
Если бы я выросла в Нью-Йорке, я бы, наверное, даже не догадалась бы об этой его особенности, ибо все познается в сравнении. И теперь я даже в чем-то благодарна Киму, за то, что он отправил меня в этот город, а не в какой другой. Я срослась с ним и теперь даже танцую под ритм нью-йоркского дождя, танцую медленно.
И в этом танце едва ли можно разобрать, кто из нас ведущий, а кто — ведомый, кто — огромный мегаполис Нью-Йорк, а кто просто маленькая рыжеволосая лгунья.
Из глаз начинают катиться слезы, но я уже не до конца понимаю, плачу ли я или это плачет Нью-Йорк, оплакивает свою грязную, никчемную жизнь.
Мне хочется послать весь этот мир к черту и просто забиться в своей — уже по-настоящему своей — комнате, никогда больше оттуда не вылезая. Хочется обнять Жи и вот так, глядя на бешеный вальс Нью-Йорка за окном прожить всю оставшуюся жизнь. Мне больше не хочется приключений и, возможно, мне уже даже больше не хочется увидеть Кима, вновь услышать его мерное глубокое дыхание и посмотреть, настолько ли его глаза на самом деле так похожи на мои.