(Может быть, позже. Джо поможет мне с этим позже.)
Дрожащими руками вставляю ключ в замок. Щелчок. Я неуверенно, одними кончиками пальцев толкаю дверь и попадаю в наполненный свежей, сладкой пыли зал. Здесь все кажется таким девственно нетронутым: паркет, блестящие покрытые лаком балетные поручни, чистые плоские зеркальные стены.
Я затягиваю волосы в тугой пучок и уже на автомате надеваю черное трико. Затем сажусь на единственную во всем зале табуретку, складываю руки на коленях и начинаю ждать.
Где-то глубоко внутри вновь зарождается страх.
…
Проносящийся мимо вагон сдувает меня с места мощным потоком воздуха — я покачиваюсь, но все-таки удерживаюсь. Остальные же стоящие на перроне даже не шелохнулись. Так всегда. Тут одна Кесси неудачница.
Метро — идеальное место для самоубийства. Высокие бордюры, тяжелые поезда, не оставляющие шанса на выживание, а самое главное — путь обратно отрезан, потому что у самого края платформы проходят высоковольтные провода — только сунься.
И это забавно — смотреть по сторонам, видеть сотни и сотни сотен вечно спешащих людей и думать, что все они сейчас стоят на краю обрыва, в одном шаге от собственной смерти. Тут есть яркая ядовитая полоса на полу, но многие не обращают внимания — переступают и через черту. А я стою ровно на полосе. Чтобы ни шагу назад, ни шагу вперед.
В вагоне уже объявляют о следующей станции, и я, вовремя всполошившись, в последний момент проскальзываю в уже съезжающиеся двери. На противоположной стене — яркая завлекательная реклама, на которой изображен сексапильный мужчина с загорелой кожей и легкой щетиной, небрежно держащий в руке пиво. (Второй рукой он обнимает девушку за талию.) Как будто это одно и то же, как будто это можно приравнять. Пиво и девушку.
Внезапно в нос ударяет знакомый запах. Не то чтобы приятный — тошнотворный. Но сейчас я как бы "не на работе", так что "это", по идее, и вовсе не должно меня волновать.
На ходу расстегивая куртку, я удаляюсь в противоположный конец вагона и сажусь в самый угол на единственно свободное место. Рядом уже засохшая блевотная лужица, но запаха уже не чувствуется (даже я не чувствую), поэтому и сажусь.
До меня доносятся отголоски разговора. Я стараюсь не слушать, не чувствовать. Но куда от этого деться? Как вырубить эти чертовы голоса, громом звучащие в моей голове? Временами я даже начинаю верить, что это не чужие мысли — мои.
"Я достал еще". — Голос обычный. Хриплый, пьяный. Даже в голосе чувствуется наркота.
У его собеседника тон такой же хриплый, но только более высокий. Если бы не хрипотца, даже сошел бы за девчачий.
"Покажи".
"Ты, что, придурок? Здесь люди типа".
"А мне плевать".
"Ладно. В левом кармане".
Слышится шорох. Далекий, но я воспринимаю каждый звук, каждый сгиб крохотного бумажного пакетика, сплошь пропитанного ядом. Ядом, убивающим медленно.
Я запрокидываю голову назад и делаю глубокий вдох. Главное — не закрывать глаза. Потому что когда не видишь, лучше чувствуешь. А я больше не могу чувствовать.
Теперь я почти уверена, что наркотики — тайный правитель человечества. Невидимый. Почти неощутимый. С едва уловимым запахом и миллиардной армией послушных воинов. Вся эта дрянь управляет нашим сознанием, заставляет нас совершать то, что мы никогда прежде не делали, заставляет выполнять малейшее желание паразита, сидящего внутри тебя. Паразита, с каждым разом требующего все больше и больше.
Иногда мне хочется собрать всех этих людей и запихнуть их в обитую непробиваемым металлом огромную комнату. Чтобы получилось что-то вроде "Крысиного короля" — чтобы они переубивали друг друга и избавили бы мир от этой невидимой, неощутимой проблемы. Можно думать, что с твоей семьей все хорошо. Можно быть уверенном в том, что "Томми всегда был хорошим мальчиком и никогда не ввяжется в это дерьмо". Можно верить, что у тех, еще оставшихся в здравом рассудке хватит ума для того, чтобы не попасться на крючок.
Можно просто верить. Но я уже не верю. Никогда не верила.
Можно чувствовать, ощущать каждый грамм смертоносного порошка, маленьких непримечательных таблеток. Можно знать тысячу и один способ курения любой травы. Можно быть в курсе всех последних смертей, произошедших в Нью-Йорке за последний год (конечно, ведь это я их всех убила).