— Пока неплохо. Середина осени, знаешь ли. Ну, Нью-Йорк, он никогда не останавливается, даже если выпадет одно звено. Кто как ни ты знаешь.
— Да, — задумчиво повторяю я, — кто как ни я.
Его брови сдвинуты вместе, а на лбу появляются странные морщинки. Губы сжаты в одну тонкую линию. И сейчас он такой, каким я раньше его никогда не видела, никогда не представляла, — спустившийся на землю. В этот момент он кажется мне таким человечным, что я чувствую себя похожей на него. Нет, я чувствую себя его частью. И теперь в нем постоянно что-то меняется, внутри него происходят какие-то химические процессы. Это не Ким, который обладает преимуществом знать, что никогда не изменится — навсегда останется таким же лжецом.
— Кесси, просто будь готова. Что бы ни случилось.
Но я лишь отчаянно трясу головой.
— Нет-нет, они не посмеют… они не смогут…
Но я не верю собственным словам. Это как ложь, которой я уже пресытилась и которая больше не лезет. Просто лгать уже не проходит, исчезло то извращенное удовольствие, которое эта ложь прежде доставляла. Сейчас — уже по-другому.
Есть вещи, которые я помню. Я помню ту, старую, жизнь, еще до того, как весь мой маленький мирок погрузился во тьму. Помню, как впервые услышала голос Кима, туго смешанный с его тяжелым дыханием. Но есть и вещи, которые я отчаянно пытаюсь забыть. Теперь я пытаюсь забыть еще и эту ложь, из которой я буквально состою. Каждая моя клеточка пропитана этим — ненастоящими мыслями, неверными предположениями и глупыми предрассудками. Все это подлежит немедленной утилизации, но я просто не знаю, как.
Я могу быть и неправа. Сама могу лгать, изворачиваться. Сама могу стать Кимом на несколько секунд. Отличие только в том, что он мной — никогда не сможет.
Я чувствую, как уже начисто протертый мной подоконник начинает прогибаться. Незаметно, совсем на чуть-чуть. И я будто хочу срастись с ним, хочу прижать ладони к стеклу и осознать, что больше не могу их отдернуть. Хочу нацарапать на девственно чистом оконном стекле свое имя, ее имя. Но почему-то хочу написать не Жи, как привыкла, а Джейн.
(Чтобы стекло было похоже на маленькое надгробие.)
Краем глаза я наблюдаю за маячащей тенью Джо. Туда-сюда… Тень исчезает и появляется в самый неожиданный момент, точно беспокоится. Она изгибается под немыслимыми углами, будто ее что-то ломает на части. И в этот момент мне кажется, что теперь эта тень — уже не тень Джо — она сама по себе.
А у меня тени нет. Нет и все тут. Моя тень сбежала еще тогда, пять лет назад, когда поняла, что я ее больше не вижу. Зачем ей хозяйка, которая даже не замечает собственной тени?
В колено утыкается что-то металлическое, холодное, и я вздрагиваю, но не столько от неожиданности, сколько от смены температур. Краем глаза замечаю — поднос.
— Ты должна хотя бы немного поесть, Кесси, — настаивает Джо. С каких это пор он записался в мои няньки?
— Отвали, — огрызаюсь я и отталкиваю от себя поднос. Сейчас я опасна для всех — остается только повесить над моей головой табличку. Что-то вроде: "Не подходить — сошедшая с ума Кесси".
Он резко хватает меня за воротничок рубашки (на мне его рубашка) и запрокидывает мою голову назад, точно насильно собирается запихивать в меня эту чертову еду. Но вместо этого он заставляет меня смотреть на него. Глаза в глаза. Я не выношу этого взгляда, хочу отвернуться, но он слишком крепко держит меня. Я закрываю глаза.
И, как ни странно, он тут же отпускает меня.
— Ты трусиха, Кесси, — шипит он сквозь стиснутые зубы. — Предпочитаешь прятаться в своей темноте вместо того, чтобы смотреть правде в глаза. Как ты там говорила когда-то? "Когда не видишь — не знаешь"? Но я-то знаю, что ты можешь не и не видеть, но все равно чувствуешь. Разве не так, Кесси? Скажи, что это не так.
Но я не могу ему ничего ответить, потому что каждое слово из моих уст — заведомая ложь. Он это знает, я это знаю.
Он слишком близко, и соблазн слишком близко. Совсем рядом — на расстоянии вытянутой руки. И я не выдерживаю напора — резко поворачиваюсь, так, чтобы он не видел моего лица, и утыкаюсь носом ему в плечо. Судорожно я вдыхаю аромат, исходящий от его тела, как будто дышу я в последний раз. Но затем понимаю — уже, я уже не дышу.