Блаженны плачущие, ибо они утешатся.
Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.
Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.
Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут…"
Кардинал присмотрелся и не поверил себе. Из глаз человека, повелевавшего из этого кабинета королям и императорам, по впалым щекам в рано поседевшую бороду текли крупные слезы…
Иль-де-Франс, Замок Иври, 27 января 1199 года
Пробуждение было ужасным. Начавшееся вчера круговращение в голове и не думало останавливаться. Мутило. Содержимое желудка настойчиво пыталось извергнуться наружу. Требовалось срочно добраться хотя бы до ночного горшка под кроватью.
Впрочем, далеко бежать не было ни малейшей необходимости. Оба горшка ожидали хозяев на расстоянии вытянутой руки. Что говорило о прямо-таки нечеловеческом милосердии, предусмотрительности и христианской доброте графа Робера. Ибо оба наших героя были прикованы. Цепями толщиной с руку. К стенам. А их новым приютом служила, надо полагать, графская тюрьма.
Узкие щели под самым потолком пропускали некую толику утреннего света — достаточную, чтобы оглядеться в новом обиталище. Каменные стены. Внушительных размеров охапки соломы, служившие ложем. О, даже невысокие столики с кувшинами и остатками вчерашнего пиршества! Тюремное заключение наших героев было выполнено с некоторой, можно даже сказать, претензией на комфорт. Вплоть до того, что цепи не притягивали их к стенам вплотную, а — будучи метровой примерно длины — позволяли лежать на соломе и даже слегка передвигаться в пространстве между горшками и "сервировочными столиками".
О том, чтобы прикоснуться к еде, господин Гольдберг не мог даже и помыслить. Слишком уж ясно было — где она окажется минуты примерно через полторы-две после принятия внутрь. Оставалось лишь горестно негодовать на гнусное коварство мерзкого ублюдка графа д’Иври да наблюдать за господином Дроном, ничуть не потерявшим ни присутствия духа, ни аппетита.
Гулкое эхо темницы с удовольствием откликалось на разнообразные пожелания в адрес хозяина замка. Среди которых "чтоб у него выпали все зубы и остался один — для зубной боли" или "чтобы его ноги служили ему только для ревматизма" были самыми невинными и где-то, государи мои, даже целомудренными. Пожелания обильно перемежались русским матом, который — как полагают знатоки — в первоисточнике своем ни разу не русский, а вовсе даже "идиш-ивритский"… В это же время владелец заводов-газет-пароходов оптимистически обгрызал свиную ногу, одобрительно кивая вслед наиболее удачным пассажам сокамерника.
Несомненно, утро удалось.
Постепенно критика господина Гольдберга начала перетекать из области словесного порицания и моральных инвектив — в область философской спекуляции. Ну, наподобие "Kritik der reinen Vernunft" Иммануила Канта или же марксового "Grundrisse der Kritik der politischen Ökonomie" . Справедливости ради следует отметить, что мысли историка-медиевиста не воспаряли столь же высоко, как у вышеупомянутых столпов человеческой мудрости. Нет, предмет критического осмысления господина Гольдберга был несравненно проще, но, в тоже время, куда как актуальней.
— Чем же эта с-сука нас опоила? — размышлял вслух почтенный доцент, старательно отводя взор от завтракающего господина Дрона. — Травяные отвары, типа валерианы, слишком слабы… А большие их количества в вине мы бы точно почувствовали. Безвкусных синтетических препаратов еще ждать и ждать. Восемьсот лет, как минимум…
Да, государи мои… Вот ведь, человек! Уж если с самого детства заточен характером, воспитанием и образованием на интеллектуальную активность, то ею и будет заниматься — хоть даже на краю расстрельного рва. Типа, какой же это калибр во-он у той летящей сюда пульки? Занялся любимым делом, и ни цепи, ни темницы ему нипочем. А вовсе даже наоборот: вынь да положь состав безвкусного наркотика из политического арсенала высокого Средневековья
— Сейчас вообще-то в ходу только алкалоиды растительного происхождения, — продолжал, между тем, размышлять вслух Евгений Викторович. — В основном, производные мака и конопли. Хм, но и те, и другие имеют резкий, ярко выраженный вкус. Который очень трудно как-то замаскировать… Замаскировать!!!
Лицо нашего мыслителя вытянулось, а рот чуть ли не со стуком захлопнулся. Слегка обеспокоенный Капитан перестал жевать и обратил встревоженный взор на застывшего в молчании сокамерника. Примерно через минуту тот ожил и грустными-прегрустными семитскими глазами уставился на собеседника.