— Ну-с, Евгений Викторович, и что вы обо всем этом думаете? — Размявшийся и даже слегка вспотевший Капитан бухнулся обратно на кучу соломы, служившую ложем. — Чем мы не угодили графу Роберу?
— Этому поцу…?! Да кто ж его знает? Слишком мало информации, чтобы делать выводы.
— Ошибаешься, партнер, информации более чем достаточно. Вон, целая камера информации! — Господин Дрон величественным жестом обвел стены их временного обиталища и уперся насмешливым взором в переносицу историка-медиевиста. — Ты что же, думаешь, будто граф любого прохожего устраивает в темницу с таким комфортом? Свежеуложенная солома в товарных количествах, еда, питье с графского стола, ночные горшки опять же… Столики принесены явно из графских комнат. У народа попроще конструкция мебели здесь куда как примитивней — сам наблюдал. Козлы из жердей, между ними поперечины, в которые врезаны те же жерди, только расколотые вдоль. Что еще? Во, даже к стене приковали на длинном поводке, чтобы не доставлять излишних неудобств! А ведь могли бы и намертво притянуть, за все четыре конечности — чтоб уж не дернуться!
— Ну, возможно граф рассчитывает на выкуп и, как благородных людей…
— Включите мозг, прохвессор! Все "блаародные люди" здесь друг друга знают лично или хотя бы наслышаны друг о друге. Выкуп — это только между своими. От чужаков никто выкупа не ждет и на выкуп не рассчитывает. Значит что?
— Ну-у-у… — Баранки гну, — спокойно завершил его мысль господин Дрон. — Вся эта невиданная роскошь — просто знак извинения, демонстрация, что граф лично против нас ничего не имеет. А где-то мы ему даже симпатичны. И, если бы не некие внешние обстоятельства, то мы бы уже давно ехали на юг вместе с нашими спутниками. Как говорится, ничего личного — бизнес.
— Какой такой бизнес?
— Обычный. Графу нас заказали.
— Письмо, переданное по дороге! — осенило, наконец, господина Гольдберга.
— Оно, родимое, и несколько слов, переданных на ушко милейшему сэру Томасу.
На некоторое время в помещении наступила тишина. Евгений Викторович в совершенно расстроенных чувствах переваривал свалившееся на него новое знание о деловых обычаях и традициях гостеприимства европейского средневековья. Почтенный депутат же с нескрываемым удовольствием наблюдал за всеми перипетиями мыслительного процесса, каковой крупными мазками был нарисован на несчастной физиономии господина историка.
— И к-кому мы могли понадобиться? — прервал, наконец, молчание господин Гольдберг.
— Полагаю, скоро узнаем…
На впавшего в совершеннейшую депрессию историка-медиевиста больно было смотреть. Одна только мысль о встрече с их таинственным "заказчиком", помноженная на профессиональные знания о методах ведения беседы, что приняты были в эти суровые времена, вводила господина Гольдберга в полнейший ступор.
То ли по этой причине, то ли по какой еще, но рука господина Гольдберга потянулась к кувшину с вином, последовал глоток… потом другой… потом третий… Господин Дрон спохватился, когда достойный представитель народной интеллигенции уже опустошил свой кувшин и добрался до второго, выхлебав его чуть не на половину.
— Эй-эй, Доцент, ты не слишком разогнался?
Увы, было уже слишком поздно. Выпитое вино на редкость удачно легло на старые дрожжи, и с господином Гольдбергом случилась очень большая неприятность. Нет-нет, государи мои, совсем не то, что вы подумали! В нем проснулась совесть историка. Хотя, если как следует разобраться, лучше бы с ним случилось именно то, что вы таки-да, подумали!
Господин Гольдберг взглянул на своего спутника совершенно трезвыми — разве что с очень расширившимися зрачками — глазами, какие могут быть только у в хлам пьяного человека, и на диво внятным текстом доложил. Что, даже если им удастся выбраться из узилища, он никуда более не поедет и никого спасать не будет. И господину Дрону не даст. И пусть все идет, как идет. Правда, на этом внятность мысли и связность речи господина Гольдберга все же покинули, и далее разговор продолжался уже в нормальном для изрядно выпившего человека ключе. Дескать, "а если из-за этого ему придется… ик… умереть, как человеку Знака, не исполнившего свое предназначение, то и пусть…". Он, Евгений Викторович Гольдберг, к этому… ик… готов и смерти не боится.