Однако первые же беседы с Ричардом показали, сколь сложная задача неожиданно встала перед почтенными пастырями. Время плена и лишений, боль многочисленных предательств, затянувшийся бракоразводный процесс с Беренгарией Наваррской, а также последовавшая за возвращением из узилищ необходимость отбивать утерянные на континенте владения, изменили характер короля. Великодушная веселость уступила место мрачной желчности и раздражительности, едкому сарказму и весьма черному юмору, что, как ни странно, только лишь обострило его природный ум, равно как и вспыхнувшие отточенной, жестокой безупречностью полководческие дарования.
Совсем незадолго до происходящих событий духовник короля, аббат цистерцианского монастыря Ле Пан в окрестностях Пуатье, преподобный Мило, записал в своих дневниках — тех самых, что через несколько лет преобразятся в одну из популярнейших книг начала XIII века: "Король Ричард вернулся из Штирии, как человек, который как бы восстал, принес с собой замогильные тайны шепчущих привидений и погружался в них. Словно червь какой подтачивал его жизненные силы или прогрыз дыру у него в мозгу. Не знаю, что за дух, кроме дьявола, мог им овладеть. Знаю только, что он ни разу не посылал за мной, чтобы следовать моим указаниям в духовных делах, — ни за мной, ни за каким-либо другим духовным лицом, насколько мне известно. Он ни разу не приобщался, и, по-видимому, не ощущал в этом потребности, а, в сущности, он очень в этом нуждался"
Увы, изменение характера короля-рыцаря очень скоро почувствовали на свой шкуре последовавшие за Ричардом духовные особы. В ответ на вдохновенные призывы Фулька, чье ораторское мастерство лишь расцвело за последний год, Ричард — как передавали присутствующие при том — мрачно ощерился и сказал ему буквально следующее: "Ты советуешь мне отречься от моих трех дочерей — гордыни, жадности и распутства. Ну что ж, я отдаю их более достойным: мою гордыню — тамплиерам, мою жадность — цистерцианцам и мое распутство — попам". Попытавшемуся же вставить хоть слово его Преосвященству кардиналу Пьетро да Капуа король столь же едко пообещал отрезать кое-что, лицам духовного звания абсолютно ненужное — если оное Преосвященство сию же секунду не заткнется.
Итак, войско короля, вместо того, чтобы готовиться к походу в Святую Землю, оставалось на месте. Знамя похода так и не было поднято. Клич о присоединении всех добрых христиан к святому паломничеству до сих пор не прозвучал. Вместо этого Ричард во всеуслышание поклялся вернуть сокровища своего отца и повесить, если потребуется, Эмара Лиможского на воротах его собственного замка.
Каток истории остановился. Ожидая, чем же завершится эта вздорная затея…
ГЛАВА 10
в которой король Ричард встречается с Никитой Хониатом; леди Маго влюбляется; Винченце Катарине с шайкой бандитов разыскивает колдунов из Индии; господин Гольдберг философствует о воле к власти, столь свойственной его народу; графиня Маго де Куртене отправляется выручать отца, плененного взбунтовавшимся вассалом; Рябой Жак выпивает стаканчик-другой со своим старым приятелем, а Иннокентий читает письмо от короля Франции Филиппа II Августа
За две недели до появления попаданцев
Домфрон, Нижняя Нормандия, 1 января 1199 года
Филипп, бессменный секретарь короля Ричарда, неслышно и почти незаметно проскользнул в покои его величества. Полученная два года назад епископская митра ничуть не изменила ни его характера, ни поведения. И уж точно не мешала по-прежнему исполнять свои секретарские обязанности. Изменились не обязанности, а всего лишь доходы. И вот, теперь эти обязанности настоятельно требовали срочно, несмотря на позднее время, передать королю весьма важное известие.
— Ваше величество, сегодня ко мне обратился один человек. Он ищет встречи с вами.
— Кто таков?
— Некто Никита Хониат.
— Ромей?
— Да, мессир, логофет Геникона при дворе Алексея Ангела. Сейчас, как я слышал, в опале и чуть ли не отставлен от должности.
— Что ему нужно?
— Об этом он желает говорить только лично с вами, мессир.
— Хм, грек… А ты уверен, что он — именно тот, за кого себя выдает?
— Уверен, ваше величество, — Филипп позволил себе слегка изогнуть губы в улыбке, — он представил слишком весомые доказательства, чтобы можно было сомневаться.