Наконец, мессер Доменико Полани, богатый венецианский аристократ, придворный вельможа и, если не врут слухи, один из ближайших советников и конфидентов короля Франции Филиппа-Августа. Лишь его лицо сохраняло невозмутимость, не позволяя пробиться наружу ни единому душевному движению. Он же и нарушил загустевшую тишину.
— Что ж, господа, новости, привезенные людьми мессера де Лузиньяна, несколько усложняют задуманное нами предприятие, но я не вижу причины для столь откровенного уныния. Не забывайте к тому же, что уныние — смертный грех. Царствие же Небесное, — как сказано в Евангелии, — силою берется, и употребляющие усилия восхищают его!
— Вам легко говорить, мессир, — выражение глухого отчаяния на физиономии виконта Лиможского ничуть не уменьшилось от бодрых призывов евангелиста Матфея. — Не вас же король Ричард обещал повесить на воротах собственного замка! Сеньор Монбрюн при этих словах лишь обреченно кивнул, поскольку права голоса за этим столом не имел ни малейшего. А вот перспектива повиснуть на воротах касалась его в ничуть не меньшей степени.
— Поймите, мессир, в складывающейся ситуации наш план не имеет ни малейшего шанса на успех! — Граф Гуго, наконец, взял себя в руки и весьма пылко вступил в беседу. — Пресвятая Богородица! Я полжизни провел в сражениях, пограничных стычках и военных походах. И уж, наверное, понимаю, где победа — пусть даже с величайшим напряжением всех усилий, все же возможна — а где любые усилия, дьявол меня побери, бесполезны. Мы заманили льва в ловушку, вот только лев оказался для нее великоват…
Пара глотков превосходного вина, лепесток сыра…
— …да, мы с вами выбрали для короля превосходную цель. Клянусь честью, Шалю-Шаброль без труда можно взять и в полдюжины рыцарских копий! Прекрасно! Мы положили туда чудесную наживку, я отдаю должное, мессир, изобретательности ваших людей. Наконец, мы выкупили два замка в лимузенских холмах и на славу их укрепили — тут ваши деньги оказались как нельзя более кстати. Удар в спину осаждающим, нанесенный усиленными гарнизонами этих замков, давал гарантированную победу. Господь — свидетель, редкое военное предприятие в наши дни может похвастаться столь добротной подготовкой.
Но мессир! Мы все рассчитывали на осадное войско в три-четыре сотни латников. Только сумасшедший станет собирать большее число воинов для осады столь беззащитной крепости. По чести говоря, и этого-то много. Матерь божия, кто же мог, находясь в здравом уме, предположить, что Ричард поведет в Лимузен десятитысячную армию? Собрав туда, вдобавок к своим анжуйцам, аквитанцам и англичанам, еще и весь доступный здесь наемный сброд?
Впрочем… э-э-э, если предположить, что сразу же после разгрома Шалю-Шаброля с Сегюром, после повешения наших друзей на воротах их замков, король повернет на восток, в Северную Италию… А по дороге оповестит Европу о принятии Креста и начале похода… Да еще и определит пунктом сбора крестоносного войска один из италийских портов… Хм-м, тогда да, тогда все предприятие выглядит вполне разумным. Но, клянусь спасением души — тем хуже для наших планов! Они летят в тартарары!
По мере развития весьма эмоционального монолога графа Гуго, и так-то постная физиономия мессера Доменико становилась все более и более скучающей. А под финальное восклицание он даже вполне отчетливо зевнул, красиво прикрыв рот элегантным платочком китайского шелка и баснословной цены. Что, разумеется, никак не укрылось от глаз собеседников. Граф побагровел и начал искать на поясе рукоять несуществующего меча. Тогда как в глазах виконта Эмара и его несчастного вассала появилось некоторое подобие надежды.
Ну, нельзя ведь столь демонстративно скучать, не имея про запас плана "Б", не правда ли? И план был озвучен.
— Э-э-э… мессеры. Оставим в стороне страсти, ибо с их помощью не кто иной, как м-м-м… враг рода человеческого толкает нас под руку, не позволяя мыслить разумно. А именно способность к разумному суждению нужна нам сейчас более, чем э-э-э… чем что-либо другое. Прежде всего, дорогой граф, хочу сказать, что я м-м-м… и в мыслях не имел поставить под сомнение ваш анализ военной ситуации. Он, как всегда, блестящ и абсолютно совершенен! Но именно в этом и состоит его слабость. Да-да, слабость!