Петр шагал все медленнее, все осторожнее. И вдруг услышал: «Пинь-пинь. Пинь-пинь». Вот они, малявочки. Головка черная, а сами серенькие. «Пинь-пинь, пинь-пинь. Фррр», — на другой куст. Не боятся. А это что за звук? Вроде легкого щелканья костяшек. Тоже птичка? Может быть, дятел стучит вдалеке? Нет, рядом — вот он где-то над ним, около него где-то среди полуголых осин. Высокие, тонкостволые, с багряными верхушками. Там еще не опали их листья. И вдруг — один сорвался листок, полетел, другой, не сразу, по очереди, не торопятся. Летят, раскачиваются, пикируют туда-сюда и ударяются морозными ребрышками о морозные ветки, и постукивают так странно. А это что за веселая стайка птиц прилетела на рябину? Защебетали быстро и глухо. «Плохо я знаю лес, плохо я знаю птиц, плохо я знаю все. Эх ты, невежда. Это же дрозды! „До вечерней зари пировали дрозды, и рябина густая осталась пустая…“».
Глядел Петр, глядел на ветки, на птиц, на небо. Хорошо ему было. Он был один на один с лесом, с птицами, с тишиной, с падающими листьями, с осенней грустью, с мыслями, которые пробегали, вроде зайцев, вприпрыжку и мгновенно исчезали.
«Прости, Аннушка, что не с тобой… Я в мире с миром, такое бывает редко. Ради этого можно многим пожертвовать. Прости, Аннушка, я привезу тебе себя — обновленного. Я люблю тебя, очень люблю. Я знаю это теперь, как никогда еще не знал. Мы родились друг для друга… До встречи с тобой даже в самые счастливые минуты мне было грустно, холодно от одиночества, — это сама природа горевала во мне без тебя. Теперь, когда бывает мне плохо, я вспоминаю, что у меня есть ты, и приходит спасение. Но вот удивительные парадоксы: я вряд ли смогу передать тебе, когда встретимся, все это как чувствую сейчас. Ты далеко — и так близка мне… Ты со мной, во мне, и это навечно. Какое же счастье, когда ничто не мешает любви, когда все истинно, свободно, в согласии ум и сердце».
Прошел Петр по дороге еще немного. Услышал выстрелы и лай собак. Обернулся — лес вокруг. Бабахнул еще выстрел. «Неужели попал кто-то? Саня говорит, что по выстрелу можно узнать, попал — не попал. Выстрел был слишком звонкий, должно быть в воздух. Ладно, пойдем дальше. Тебе лучше, чем им».
Увидел поляну — серебряную от инея. Ковер, а не поляна. Маленькие елочки по краям, а дальше елочки покрупнее, а дальше светятся на солнце и без того огненные березы, а еще дальше высоченные стражи — ели. На этой поляне грибам расти, зайцам плясать, хороводы водить. Глядеть во все стороны — не наглядеться. Свернул Петр с дороги, пошел мимо елочек.
В кустах какие-то камни лежат. Валуны. Много валунов. Один на другом, ровный длинный ряд. Что за чудо? Кто так аккуратно их сложил? Видел Петр однажды на юге, как женщины лежали в тени под зонтиками, а мужчины таскали камни и складывали запруду. «А тут, может быть, ледник? Да нет, аккуратно уж очень все сложено. Кто-то старался, силу сбрасывал, или жирок, или дурь. Надо же — целый вал камней. А вон и канава — да это же окопчик! Аккуратненький такой окопчик. Понятно. Значит, лег ты вот здесь за камешками и ждешь, и смотришь, как птицы летают, как Красная Шапочка прошла с корзинкой, как зайчики приехали в трамвайчике. Заинька, попляши, серенький, попляши, и в это время — пиф-паф, ой-ой-ой, умирает зайчик мой».
Дорога свернула вправо, а Петр решил пойти по лесной тропе. Шел-шел, прислушивался, приглядывался, и вот — перед ним длинными светлыми рядами уходили в гору молодые березы. Луга, сосны и ели. И всюду — костры осин. Вороны пролетали. Рожок охотничий прогудел гнусаво и по-лесному: ту-ту, ту-ту. Ату их! Ату! И сам себе сказал Петр: «Нельзя не видеть такую красоту, нельзя лениво ходить только за грибами да ягодами, нельзя сидеть в кабинетах, да штаны протирать, да покряхтывать от одури в голове; нельзя, чтобы вокруг все камни да камни, да колеса автобусов вместо ног, — ладно, пусть будет и то и это, но чтобы обязательно было раздолье, вот эта тишина, вот эти деревья под косыми лучами солнца; нужно, чтобы собаки лаяли, ружья бабахали, мужики кричали: „Ату! Ату!“».
Повернул Петр обратно, поближе к автобусу.
Увидел — бежит навстречу вислоухая Нелька. Пасть раскрыта, язык на сторону, а глаза озабоченные, настороженные, — почуяла Петра, глянула разок и даже хвостом не качнула. Некогда, мол, занята. Пока, привет.
Набрал Петр сучков, нашел даже старый, сухой комель сосны. И невдалеке от автобуса на месте старого кострища разжег новый костер. И в это время — рожок. Зазывной, усталый. Конец охоте. Перерыв.