Стали охотники собираться помаленьку, потихоньку на поляну, будто бы нехотя из лесу выходить. Пришел Витя с красным своим козырьком. Не выстрелил ни разу и зайца не видел. Но собакой доволен. Пришел Миша в плаще и Матвеич в шлеме. Спокойный, сдержанный, прислонил ружье к дереву, сказал:
— Это разве охота! Вот в Сибири охота — да.
Пришел еще один охотник, толстый, грузный мужчина в сапогах-ботфортах, в камилавочке на лысой голове, — как знаменитый Тартарен из Тараскона, хвастливый охотник на львов. Ружье положил на землю, присел к костру:
— А я видел зайчишку. Хотел его поддеть, да не с руки было. Ну, думаю, там кто-нибудь за бугром его прихватит. Нет, молчок. А жаль. Я бы его осадил…
— Сухо. Не жируется заяц, — сказал Матвеич.
Саня пришел последним. Тоже пустой. На затылке вязаная шапочка едва держится.
— Ну что, мастера? Подкрепимся?
Достали рюкзаки, расстелили газеты невдалеке от костра, который развел Петр, разложили кто что: колбаса, лук, чеснок, яйца, хлеб, булка, фаршированный перец, картошка в мундире. Пиво и «маленькие» водочки. И стопки, граненые «стопари» на сто граммов.
Выпили все сразу. Пили смело, свободно, в охотку. А ели сдержанно — «что мы, обжоры, что ли», — каждый соблюдал достоинство, а может, просто был угрюм, раздосадован, мол, не было охоты, не заслужили мы этого пира. И разговор был вялым. Поговорили насчет собак, про их ум, верность да ласку, вспомнили разные случаи. Псы будто поняли, что говорят про них, подбежали к костру. Сели рядышком. Смотрят жадно, облизываются, а кормить их пока нельзя. Но Миша все же не выдержал, бросил своему колбасы, а потом еще поднес бутерброд на газетке. Кобель начал слизывать масло.
— Э, так не пойдет, — сказал Миша и разломал хлеб на куски.
Пес их съел старательно, аккуратно, он во всем подражал хозяину.
— Избалованный, — сказал Виктор.
— Есть маленько, — ласково согласился Михаил. — Избалуешь тут, когда на охоту раз в год по обещанию.
— А чего ж так? — спросил Виктор.
— Так сам знаешь, какая охота с этой жизнью. Не барин. Детишек надо одеть, обуть не хуже других. Вот и крутишься с понедельника до понедельника.
— А куда же ты субботы с воскресеньями деваешь? — опять спросил Саня.
— Куда-куда! Известно куда! Баба себе забирает. У нас хозяйство как-никак.
— Ох уж это мне хозяйство, — вдруг рассердился толстый в камилавочке. — На складе вертишься с утра до вечера с этой всякой ерундой. Домой придешь — снова гвозди, снова лопаты, снова только поворачивайся. Что за жизнь пошла? Ни на охоту толком не сходишь, ни на рыбалку. Куда спешим, чего толкаемся из угла в угол, черт его знает. Хоть бы какое богатство добывали, а то так, тьфу.
— Хорошо живут в Сибири, основательно, — вздохнул Матвеич.
— А мне без охоты жизнь не в жизнь, — сказал Саня. — Я хоть что разбросаю, а пойду. Я так жене и сказал. Буду ишачить сколько надо, хоть сутками, а пришел сезон — отдай, не греши. А без охоты мне жизнь не в жизнь. Спячу. Всех покусаю. Р-р-р, гав! И нет человека.
Саня встал на четвереньки и зарычал. Получилось смешно и правдоподобно. Посоветовали Сане самому побегать за каким-нибудь зайцем.
— Нельзя, — сказал Саня. — Пусть еще поживут маленько. — И закричал, заругался на свою Нельку: — У-у, дармоедиха!
Нелька отбежала, поджав хвост. Встала под старой елью и долго-долго, беззащитно и печально смотрела на всю компанию.
— Настоящая баба, — сказал Саня. — Умеет прикидываться, хитрая. За ласку душу продаст хоть кому.
— Не скажи, — пробасил Матвеич, — собака от бабы отличается многими качествами в лучшую сторону.
— В какую же это? — поинтересовался Миша.
— А вот в какую: баба приласкается, прикинется мягкой и робкой, а сама ждет, когда ты зазеваешься, чтобы сцапать тебя да на цепь посадить.
— Так-то оно так, — махнул рукой толстяк в камилавочке. — Да уж по правде сказать, мы тоже хороши. Обленились, как сурки. Мышей не ловим. Все на бабе, все хозяйство на ей.
— Не скажи, не скажи, — разгорячился Саня. — Я верчусь с утра до вечера. А все равно под каблуком. Такая уж у них порода. Это не то что вон где-нибудь на Кавказе: баба все сделала, стол накрыла и в угол… А тут мы им волю дали…
— Тоже мне, джигит, — усмехнулся Матвеич. — Жена тебе сейчас, поди, портки стирает, а ты тут бутылочку давишь.
— А что я, не имею права на отдых, что ли? — взъерепенился Саня и встал, поправил патронташ на поясе, взял ружье, зарядил его, подбросил бутылочку.
— Не сдавать же, — крикнул он, и бабахнул выстрел. Бутылка вдребезги.