— Золотая парочка вышла, складная, будто колечко обручальное, — сказал Пахом со вздохом. — Надежда-то Ильинична на хорошего мужа загадала. Колечко по полу катала, да вот курица ей счастье и выклевала. Раньше-то как было: никаких тебе электрических да вычислительных сватов не нужно, — ночью темной за ворота выбегали на четыре дороги, кочергой круг очерчивали да ухом землю слушали: бубенцы звенят — богатый, стало быть, жених будет, а ежели телега скрипит — бедный муженек. Или блюдо посеребренное… Положат хлеба да соли, да колечек с сережками, накроют блюдо полотенцем и песню поют надблюдную: „Летит сокол из улицы, голубушка из другой, сплеталися, целовалися, сизыми крыльями обнималися…“ Да и выхватывают с блюда что попадет. Всякая вещь свое значение имела. У кого колечко — по полу зачнут катать. К дверям покатилось — парню дорога, а девке — замуж. А еще кур притаскивали в горницу, воду ставили на пол, хлеб клали, кольца золотые, серебряные да медные…
„Прямо как у римлян, гадание на курах… клюют — воевать, а не клюют — не будет войны…“ — подумал Петр о великой общности обычаев и поверий самых разных народов.
— Чья курица станет воду пить, — продолжал Пахом, — значит, муж будет пьяницей. Это про меня, — хохотнул он. — А чья хлеб есть зачнет — муж выходит бедней бедняка, — это тоже про меня… А ежели серебряное кольцо ухватит — муж среднего состояния, как ты, Петро, к примеру, а вот ежели золотое клюнет — богач муженек да работящий. Это про Деда вышло. Хоть и не был он богатым на деньги, а душой да талантами богаче и не знал я человека на своем веку. И жили они оба с женою в согласии, никто никого не забивал. Она тихая, а он громкий да отходчивый. Попетушится, покуражится, как у всякого мужика бывает, и опять же под ейное крыло. Как она теперь жить будет без хозяина-то? Дом-то какой, хозяйство… И зятья все из городских или вроде меня беспутного… все из гостевых мы. Посидели, поклевали и полетели по своим местам…
„Значит, и про меня он так думает, да ведь и прав. Приеду и улечу обратно в шумный свой город, а как же иначе быть…“
— Эх, гадай не гадай, а жизнь живешь, как живется, — сказал Пахом и вдруг заметил: — Никак гроза впереди? Небыль в такую-то пору…
Над головой еще ярко светило солнце, а по ходу суденышка ближе к горизонту нависало что-то косматое, тяжелое, будто приподнималась, вспучивалась вода до самого неба.
— Значит, снова покачает, — вспомнил Петр прошлый лихой рейс.
— Авось пронесет стороной. А ежели смочит — не беда, не растаем, — успокоил Пахом. — А как же рыбаки по полгода в море болтаются, в дождь и в холод треску да селедку берут? Нам-то что покачаться, лишь бы к Деду поспеть…
На носу судна с начала рейса неподвижно стоял и смотрел на море, вдаль, нарядно одетый мужчина, которого Петр встретил невдалеке от пирса.
— Видать, тоже на похороны, — сказал Пахом. — Не Сенька ли это? Смотрю, смотрю на него, что-то есть знакомое… Дед его с мальчонок воспитывал, сиротой остался, а теперь вот — в люди вышел… Да Сенька ли? Тот был тощий, а этот — сажень в плечах. — И отвернулся Пахом, стал смотреть по сторонам с усталостью и безразличием на лице.
А Петр снова думал об Александре Титыче, о широте его жизни.
Все заметнее раскачивалось море, и все выше взлетал теперь катер, хоть и не ощущалось его продвижение посреди безбрежных просторов.
Где-то невдалеке справа за горизонтом купались в волнах Соловецкие острова. Тяжелокаменный древний северный монастырь, некогда властитель здешних краев, стоял теперь одиноко и сиро на каменистой земле в напоминание о суровом своем назначении — место испытания людского тела и духа.
„Много на севере подобных островов, островков иноческой жизни посреди мирского океана: Ферапонтов, ставший тюрьмой для патриарха Никона, Кирилло-Белозерский — для истового старца Сильвестра… — думал Петр, глядя на море и грозную тучу, которая расползлась в четверть неба: она была косматой, рваной, в ее темной утробе вспыхивало зарево, и временами оно казалось ярче солнца. — А все-таки не в монастырях подвергался человек самым главным искусам, проходил по пути очищения души своей, — ведь в миру надо было особенно тяжко трудиться, терпеть прихоти природы, дом свой поднимать, семью и, одолевая страсти свои, жить ясно, чисто, скромно. Так извечно жили пахари, плотники, рыбаки… И Александр Титыч таков. И каждому так бы…“
— В самую середину влезаем, — хрипло сказал Пахом. — Придется в этом дохлом кубрике отсиживаться.
Капитан невозмутимо стоял у штурвала, покуривал. „Это еще не волна, вот как окунемся по рубку, считай, что заштормило…“ — вспомнил Петр.