Как трудно, оказывается, в суете вокзальной, в холод, заморозивший лицо и чувства, после долгого перерыва встречаться с человеком, которого так ждал… В предощущениях встречи столько было нежности, простых и прекрасных слов, даже молчание было наполнено красотой и значительностью, а вот встретились, и надо просто бежать за носильщиком, стараясь не споткнуться, не налететь на кого-нибудь, а потом стоять в очереди, переступать с ноги на ногу и делать вид, что не спешишь, спокоен.
В такси, в теплом домике на колесах, Петр держал Анюту за руку, догадываясь по взглядам, по движению губ, каково ей…
Впервые приехала в такой большой город. К почти незнакомому человеку насовсем. Летом в Гридине Петр был привлекательный, спортивный, а здесь он съежился, посинел на холодном ветру, заострились черты лица, оно растерянное, — никакой улыбкой не скрыть усталой озабоченности. Петр не хотел маскироваться, пусть видит все, как есть.
Где-то на полпути Анюта спросила:
— А куда мы?
— Как это куда? Ко мне, к нам…
И тут Петр понял: нет, еще не его была Анюта, не может к нему поехать насовсем так, сразу, — впереди еще регистрация брака, свадьба, а уж потом…
— Мама написала сестре Зое, меня ждут. Ты знаешь, где тут Московский проспект?
— Конечно, знаю. Только подождут, успеешь. Я привезу тебя попозже.
Анюта промолчала.
— Кто тебя провожал, тащил этот чемоданище?
— Отец да Витька рыжий, сын Андреича. Да Пахом помогал.
— Мама-то как, плакала?
— Нет, ни слезинки. Только перекрестила меня. Она так всех моих сестер провожала, когда они уезжали от нее. Я ни разу не видела ее слез.
И пока Анюта все это говорила, глаза ее увлажнились, она глубоко вздохнула, потерла переносицу:
— Мамочка моя осталась… Теперь я не скоро ее увижу…
Детским, беззащитным было ее усталое, побледневшее лицо, — ни стойкости матери, ни основательности отца не увидел Петр в дочери крепкой поморской семьи. Он выбрал в жены почти дитя, младшую, — и ответа за нее больше, понял Петр, и еще милее, еще дороже стала ему Анюта.
Долго погромыхивало старенькое такси по Обуховской обороне. Заводы, дома, покрытые налетом копоти, местами высвечивалась Нева в ледяных торосах, а вот уже и сад Бабушкина — деревья в инее, в белом пуху, как во время яблоневого цветения: «Запоминай, Анюта, это все теперь твое». Надо свернуть направо перед заводом Ломоносова, и дальше улица Бабушкина, и длинный дом, похожий на поезд на повороте, по-местному «колбаса», тут будут жить вместе с ними еще несколько сот человек.
Петр с трудом затащил чемодан на четвертый этаж и уже перед самой дверью вспомнил, что ключи остались в старом пиджаке.
— Коммуналка хороша тем, что всегда кто-нибудь дома, откроют.
Петр позвонил раз, другой. Но долго не было слышно ни шагов, ни шорохов. Бабка Саша наверняка дома, только раз в месяц ее увозят куда-то к родне помыться в ванной, обычно это бывает в субботу, а сегодня четверг. Петр и Анюта долго стояли в молчании перед старой дверью с истерзанным, пожухлым дерматином, переглядывались, улыбались смущенно. И вот из тишины внезапно послышалось:
— Ктой-то? — Бабка тоже стояла возле дверей и прислушивалась.
— Это я, это мы, откройте.
— Ты, может, не туда меня завел? — спросила Анюта.
— Ерунда какая-то. Бабка Саша! — закричал Петр. — Своих не узнаете?
Щелкнул замок, дверь приотворилась, и сгорбленная, сморщенная старуха с острыми пронзительными глазами высунулась из щели.
— Входи, входи, соколик, — притворно удивилась, будто только что узнала она. — А я-то, глухая, старая, думала: ктой-то? Приехала, значит. Вона какая ладная.
Старуха впустила Анюту, пристально, придирчиво оглядывая ее с головы до ног. Коричневые, дряблые руки бабки Саши были в земле, на полу стоял столетник в горшочке.
— Цвет пересаживаю, корень разросся, душит его… Ты бы, соколик, землицы достал… Не теперича, не теперича, — замахала руками бабка Саша и ушла на кухню.
Петр широко распахнул дверь своей комнаты:
— Входи в мою берлогу.
Анюта медленно переступила порог, остановилась возле старого платяного шкафа, отгораживающего часть комнаты, кровать и полки с книгами, увидела перед широким незанавешенным окном маленький круглый столик; яблоки в тарелке, пирожные, два бокала и бутылку шампанского.
— Чисто у тебя, светло, — сказала она растерянно, не зная, что же делать дальше.
— Да ты раздевайся, давай сюда пальто. — Петр и сам себя почувствовал вдруг неловко, скованно, он засуетился — то открывал, то закрывал скрипучую дверцу шкафа.