— Я и пол надраил, и окна вымыл. Картошки хочешь? А может, чаю? Нет, сначала мы выпьем шампанского.
Анюта все еще стояла возле книжных полок, смотрела, поглаживала корешки книг, как будто пришла выбрать себе что-нибудь для чтения или ждала помощи от знакомых, кое-как расставленных и таких привычных, близких ей томиков.
— А это что? — нарочно, будто не понимая, в чем дело, спросила Анюта, увидев в углу под газетой пустые бутылки.
— Прости, сдать не успел. Друзья, встречи, дни рождения, то да се… Жду, когда деньги кончатся. Сдашь и снова ожил, — улыбнулся Петр.
— И часто сдаешь? — с усмешкой поинтересовалась Анюта.
— Перед получкой, как водится. А вообще-то, я теперь богач. Школьный заработок, да на вокзале подрабатываю. Уголь, фрукты, картошка. Грузчик высшей марки… Не бойся, проживем.
Петр обнял Анюту за плечи, усадил возле окна, открыл шампанское, — пена полилась на скатерть.
— За тебя, за нас. Я еще там, в Гридино, на берегу перед крестами удачи загадал на наше счастье… Так все и будет. Пей.
— И за тебя, — чуть слышно сказала Анюта, отпив половину. Она все еще не могла преодолеть скованность, озиралась, разглядывала комнату, пока не увидела фотографию, знакомые лица: Илью, Петра и Даниила Андреевича с развевающейся на ветру бородой на корме тяжелого, просмоленного карбаса. — Ой, Петечка, это же у нас в Гридино!
— У меня много фотографий, потом покажу. Ну, пей до дна.
— Боюсь, — сказала Анюта. — Я никогда не пила столько, и вообще…
— Пей, пей, ничего плохого… Теперь я буду у тебя за всех сразу. И это твой дом, и я тебе разрешаю — пей!
Анюта глубоко вздохнула, поднесла бокал к губам.
— Страшно, — произнесла она.
Петр понял, перемена всей жизни испугала ее. И он согласился:
— Ну, ладно, ладно, как хочешь, увезу тебя сегодня на твой Московский проспект, так будет лучше. Поживи сначала у сестры, а завтра рано утром я к тебе…
— Только не очень рано, — обрадовалась Анюта.
— Ты соня?
— Нет, просто я устала. Я из породы сов — люблю вечер, а утром голова тяжелая.
— Я тоже вечерник. Зубрю или просто читаю… Зачеты, экзамены приучили, да и вся моя безалаберная холостяцкая жизнь. Это хорошо, что у нас совпадение, как говорят, биоритмов. А что ты любишь из еды?
Анюта пожала плечами.
— Все люблю. Все, что мама приготовит, — спохватилась. — Мама все любит делать сама: уху, рыбу, пироги. А я пол помогала ей мыть, стирала…
— Помню, как ты полоскала, а потом шла вверх с тазом на плече, — удивился, как это сил хватает…
Петр снова наполнил бокалы.
— Ладно, согласен, первый суп приготовлю сам. И еще я мастер печь картошку.
— Да где же тут печь-то? — удивилась Анюта.
— А в духовке. Можно в мундирах, как в костре, или чищеную. Корочка становится румяной, положишь в деревянную миску, соберешь гостей, — объедение. Всем нравится. И еще я люблю редьку в масле…
— А в сметане?
— Нет уж, подсолнечное масло незаменимо, особенно хорошо от склероза, — улыбнулся Петр.
— Уже началось?
— У меня это с детства. Никакой памяти на даты, имена, а уж сколько инструмента я растерял по дорогам… Где ремонтирую, там и забуду. Илья устал меня ругать. И ем что попало: брюкву, репу, турнепс, капусту — но это уже из другой оперы.
— Яблоки мыл?
— Кажется, да… мыл. Во всяком случае, вытирал об рубаху. — Петр и в самом деле взял одно яблоко, потер гладкий румяный бок по рукаву, протянул Анюте: — Ешь, не бойся, всю отраву принял на себя. Чистейшая пеструшка из наших ленинградских садов. Сладкая, кусни.
Белые, ровные зубы Анюты с хрустом впились в сочный плод.
— Вкусно, у нас таких нет. А я, кажется, опьянела, сейчас буду смеяться. Только ты не смотри на меня.
— Это почему же? Смейся на здоровье, только над чем?
— А над всем.
Нежным румянцем осветились щеки Анюты, легкий загар лишь оттенял свежесть и чистоту лица, пушистыми, мягкими были ее волосы.
— Я люблю тебя, — Петр поцеловал влажные, пахнущие яблоками губы Анюты.
Она задохнулась, порывисто встала из-за стола, подошла к окну, оперлась локтями о подоконник:
— Ой, пьяная совсем, — и закрыла лицо руками.
А Петр их разнял и теплые, влажные ладони приложил к своим щекам, зажмурился. Немея, глупея от нежности, он стал покорным и беззащитным, как в детстве, когда прижимался к матери и голова кружилась от ее ласки.
Вдруг раздался длинный резкий звонок в коридоре и глухой частый стук ногой. Петра будто обожгло. Так обычно звонил и стучал Юрка, когда ему было что-то очень надо. Не впустить — невозможно, да и соседи откроют. Впустить — все разрушится, тишина и нежность.