На поезд в Ярославль успели едва-едва. Одно из купленных мест оказалось занятым, пришлось долго выяснять, спорить. Петру все это было противно, он предпочел бы постоять в тамбуре все четыре часа пути, лишь бы не заниматься этой глупой неразберихой. Но Ашота теперь держалась жестко, она так отчитала, пристыдила какого-то молодого мужчину с бородкой, что тот сдался, проворчав: «Такая маленькая, а такая уцепистая. Хоть сетку на крюке оставь».
«Сидячий» поезд был забит пассажирами, сумками и сетками, в вагоне стоял густой колбасный дух.
Анюта устало опустилась в глубокое кресло, накинула на себя пальто, спряталась с головой и уснула. Под мерный стук колес начал подремывать и Петр. «Как не похожи наши с Ильей дороги на эту… с гостиницами, душными вокзалами… от всего зависим — все не то… — думал он. — Как же беззащитен человек перед подлостью… надо быть стойким… перед хамством… И все же не дай бог Анюте стать слишком пробивной да опытной… Скоро приедем к другу, там тихо, тепло…» — Петр обнял жену и тоже уснул.
На окраину Ярославля до улицы Нефтяников надо было ехать довольно долго даже в такси. Мчались через центр, мимо театра имени Федора Волкова, потом к высокостенному кремлю и дальше вдоль замерзшей Волги, в новый район. Бородатый мужчина, которому пришлось стоять в тамбуре, оказался попутчиком, он хорошо знал Илью, нахваливал его: «Вот мужик! Как он мать свою обожает — все удивляемся его терпению. То-то вокруг него детишки вьются — верный признак хорошего человека. А вот что-то насчет женитьбы пока у него никак. Пробовали несколько раз сватать, знакомили так и сяк — не выходит. Застенчивый больно…»
Поговорили, распрощались по-приятельски. Петр и Анюта получили даже приглашение на день рождения: «Как раз вот мотался за продуктами… На столе все будет как надо…»
Друг не ожидал такого скорого приезда, вышел открывать дверь сонный, в трусах, босиком. Тощий, волосатый, с короткой всклокоченной бородкой клинышком — ну просто Дон Кихот без лат.
Обнялись у порога, расцеловались. Пошли на кухню ставить чай да рассказывать о дорожных приключениях. Душевное это дело — гостить в доме друга, особенно после передряг и треволнений.
Когда прошла зима и лишь тополиный пух напоминал о вьюгах, Анюта готовилась стать матерью. Медленно, трудно шли дни, тревожными стали ночи.
Это был негромкий, сдавленный всхлип, и ни слова, ни звука больше.
— Что случилось?
Молчание.
— Больно? Началось?
Молчание. Только все более мокрым становилось плечо Петра, а огромный, теплый, тугой живот Анюты, совсем еще недавно тоненькой, гибкой девочки, выглядел как что-то чуждое. Он жил как будто своей особой жизнью, то радуя, то устрашая отца и мать, и еще неведомый ребенок уже требовал внимания, напоминал о себе.
— Мне страшно.
— Не бойся, не надо.
Петр гладил, целовал, успокаивал Анюту, и от невозможности хоть чем-нибудь помочь жене в нем росло раздражение. Он злился на еще не родившееся существо.
— Спи, все будет хорошо.
— Я боюсь умереть.
— О чем ты говоришь…
— Врачи мне сказали, что у меня больное сердце…
— А мне сказали, что ты вполне здорова, и не выдумывай.
— Я не выдумываю, просто ты бессердечный, тебе все равно, буду я жива или нет, тебе даже лучше, если я умру, станешь свободным… Тебе все время куда-то хочется уехать. Опять что-то задумал с друзьями…
— Боже мой, Аннушка, успокойся, поспи хоть немного.
Но уже было не уснуть. Петр не сдержал раздражения. Мучила совесть. Тихие всхлипывания Анюты отдавались в душе то болезненной нежностью, то безысходностью, предчувствием чего-то рокового, то новым раздражением. Петр никак не мог понять жену в последнее время — причины слез, обид. Он и сам себя перестал понимать: был твердым, даже упрямым в случаях, когда обычно легко уступал, и уступал, когда хотелось быть твердым. Анюта, вольно или невольно, подчиняла Петра своим желаниям и даже прихотям — без крика, без настойчивости, одной лишь слабостью, беззащитностью своей.
Рано утром начались схватки. Анюта сидела на кровати и держалась за живот. Ужас и боль увидел Петр в ее лице. Он бросился к Анюте, а она едва выдохнула, отстраняя его слабой рукой:
— Не надо, оставь, — и свалилась набок, скрючившись, как будто ей было холодно.
У Петра дрожали руки и ноги, когда он вызывал по телефону «скорую помощь». Дрожь приходила волнами, унять ее было невозможно, как будто все время он находился на вибрирующем полу.