«Скорая» не приезжала, кажется, целую вечность. «О, как неосторожно он ее ведет», — в сердцах подумал Петр, пытаясь отстранить врача от безвольно обвисающей, неузнаваемой Анюты.
В машине он гладил ее руку, плечи, что-то бормотал и после каждой ухабины с ненавистью смотрел на водителя. Машина долго кружила по городу и наконец-то остановилась. Надо же, где она остановилась! В глубине двора университета, под боком истфака. Это была та самая больница, возле которой Петр и Анюта сидели когда-то на каменном барьерчике.
Напокупали в тот раз они всякой всячины: маслины, кофе, хлеб, копченую селедку — чего только не было в капроновой сетке. Идти домой не хотелось, не отпускала мягкая погода. Неожиданно очутились они в том месте Васильевского острова, где в тишине, почти в полном безлюдье растут деревья, стоят дома с колоннадами, галереями, скульптурными украшениями на фасадах. Анюта здесь была впервые и ни за что не хотела уходить. Остановились перед Фондовой биржей.
Впереди в широком просвете между зданиями виднелась Ростральная колонна и дальше, за подстриженными деревьями — Нева.
Петр огляделся, увидел какой-то старый двухэтажный облупленный дом за деревьями и кустами и за невысокой металлической оградой, — она поддерживалась каменным барьерчиком, на который можно было присесть.
— Идем вой туда, перекусим, — предложил он тогда Анюте.
Давно это было и недавно…
Петр достал хлеб, селедку, развернул газету, открыл всегдашнюю свою выручалочку — маленький перочинный нож и, ничуть не стесняясь прохожих, первым начал уплетать.
Из дома за спиной, помнится, время от времени выходили мужчины и женщины в белых халатах. И только тогда Петр и Анюта увидели, что сидят возле родильного дома. Прочли вывеску. Переглянулись. Заговорили о ерунде от смущения. Легкая, она уютно сидела на камне, облизывала пальцы и слушала, и, наверное, только делала вид, что ей все интересно. Потом Петр еще не раз вспоминал тот вечер, но никогда больше они не возвращались почему-то на прежнее место.
И вот опять он здесь — ждет, когда вынесут одежду жены. На небе заря, повсюду светлый сумрак. Вышла какая-то старушка, протянула сверток:
— Не беспокойся, сынок, все обойдется, иди спать.
Какое там спать! Петр ходил по городу с маленьким свертком в руке — вещами Анюты.
Раннее, чистое утро, голубые «поливалки» медленно везут свои радуги, нарядные милиционеры бездельничают на постах. Вокруг старинные крыши с трубами, флюгеры и золотые сияния куполов, шпилей. Праздник.
«Аннушка, ты чувствуешь, ты знаешь, что я брожу по городу вместе с тобой… Я люблю тебя, твой голос, твои глаза, я видел в них нежность и страдание, скуку и ярость — все оттенки жизни ума и сердца выражают твои глаза, — подари их дочери… сыну…»
Временами подступал животный страх. Петру казалось, что он слышит голос Анюты, она зовет его и надо мчаться, ломиться в дверь, кого-то в чем-то убеждать, молить, требовать, быть рядом…
Петр курил одну сигарету за другой, его будто лихорадило. Все, что происходило с Анютой, казалось ему, происходит с ним. Взгляд выхватывал то черный блеск чугунной ограды, то густую зелень лип, то перистые, темные с розовым подсветом облака, то вдребезги разбитую бутылку, то парочку, притаившуюся на скамейке, то раннего рыбака, дремлющего над удилищем с колокольчиком, то плотную толпу измученных экскурсантов… «Вон оно, человечество, — худышки, толстяки, модники, стройные кокетки в брючках, курносые, ловкие, неуклюжие, — сколько их, рожденных на свет божий… а будет еще один человечек…»
— Гражданин, — послышалось вдруг. — Остановитесь.
«Кого бы это? — удивился Петр. — Меня?». Милиционер широким и в то же время неспешным шагом направлялся именно к Петру, небрежно козырнул. «Неужели поздравляет?..»
— Что за вещи несете?
— Какие вещи? — опешил Петр. — А, вот это?..
Милиционер протянул руку, Петр отстранился.
— Я сам… Простите, ничего страшного… я не грабитель… понимаете, жена рожает, а все это мне отдали. Хожу вот, жду…
Он был совсем юн, этот милиционер, еще не отец, нет. Он отдернул руку, ему стало стыдно за ошибку. Потоптался и, улыбнувшись, снова козырнул:
— Поздравляю.
Петр шагал по городу и видел повсюду мучение и чудо: на улицах и бульварах слабые стебли травы и цветов вспучивали и ломали асфальт. Даже из щелей серых гранитных плит Петропавловки пробивались кривые березки, их корни вонзились в кирпич, а они радостно покачивались над крутыми отвесами стен.