— Пора и тебе становиться основательным человеком, — приструнил профессор. — Я понимаю, тебя больше устраивает бродяжническая жизнь. Я и сам увлекся. То к египетским пирамидам меня унесет, то на Дальний Восток или снова к Белому морю. Счастливое это чувство — дорожная свобода. Но пока самый главный путешественник из нас — Данька. Мы тут посовещались с Ильей и постановили: отложить все наши странствия до того дня, когда командор выберется из коляски и пойдет по земле пешком. А там посмотрим…
На прощанье профессор учредил даже маленькую «пенсию» своему названому внуку.
— Я всего лишь восстанавливаю справедливость. Мы, старики, впадая в детство, получаем довольно значительную пенсию, а вот детство, впадающее в отрочество и юность, куда более слабосильное, но и полезное обществу, не получает ни рубля… — шутил Даниил Андреевич, и по всему было видно, что он счастлив. Да и всем надолго запомнилась эта «посиделка» во имя Даниила, крикливого, крошечного Даньки.
Даниил отправился в дальнюю дорогу — в жизнь, а Петр в это время завершил один из самых трудных своих путей: закончил университет.
Учился он, в общем-то, ровно. А вот под конец едва-едва дотянул до защиты диплома. Дни проходили, как в угаре, и не приносили никакой радости от сознания, что наконец-то мечта становится реальностью. И только на последней студенческой пирушке он по-настоящему понял, какой путь прошел, какую гору свалил, как трудно выбираться из невежества и как это необходимо.
Скоро его студенческие друзья-товарищи разойдутся по школьным классам и аудиториям, и вспыхнет какой-то новый свет в умах учеников, а они потом следующих и следующих увлекут за собой.
Петр получил свободный диплом и сам должен был искать себе работу.
Естественнее всего было остаться в школе-интернате. Надо только перейти из одного учебного помещения в другое — от слесарного дела к истории. Жаль расставаться со своими верстаками, с шумным грохотом молотков и шварканьем напильников, с удивленной радостью в глазах мальчишек и девчонок, когда у них что-то получается — вещественное, реальное, сработанное своими руками. «На первых порах, может быть, поработаю и в слесарной мастерской, и в кабинете истории», — решил Петр. Мысленно он уже шагал по гулким коридорам, входил в класс: шумок, шпаргалки, сосредоточенные, рассеянные, ленивые, умные, дурашливые глаза и лица учеников виделись ему. В один и тот же день он оказывался то в блистательной Греции, то в бурных днях римского величия, то мчался на звонкой тачанке через огненные годы гражданской войны.
Вместе с рождением ребенка пришло особое чувство наполненности, значительности всего, что происходило в его душевной жизни. Увеличилась и ценность времени, каждого дня, каждого часа. Пришел азарт — успеть, успеть…
Даниил Андреевич был знатоком древнейшего мира, а Петра привлекало то время, когда через распри, войны и смуты рождалось, крепло единое, сильное Российское государство. Он мечтал написать когда-нибудь книгу исторических очерков о том, как под влиянием обстоятельств, исторического климата изменяются человеческие натуры, какие вызревают или гибнут черты характера. Века и века прошли от древних россов с голубыми глазами, то благодушных, то диких. Строили они Свои дома с четырьмя выходами, чтобы во всякую опасную минуту можно было броситься на врага или убежать.
В извечном этом единении и противоборстве человека и природы, личности и общества, доброты и жестокости, обстоятельств и воли видел Петр многое, но сформулировать главное не получалось. Кружил, топтался в мире общих истин, а прорваться в какую-то свою пусть малую, но ясную суть не мог.
Петру хотелось понять, каким был степной вольный скиф, одетый в шкуры и умевший создать тончайшие украшения из золота для своих женщин, вечно кочующий с табунами коней, бесстрашный и хитрый.
Хотел ощутить Петр, каким паническим ужасом наполнилась душа русича, поверженного, растоптанного полчищами татар и монголов, и как все-таки он сумел сохранить улыбку, ясный взгляд и достоинство свое. И что выражали глаза какого-нибудь самого обыкновенного воина из полков Дмитрия Донского.
Или как посмел князь Курбский перечить царю, по воле которого сотни знатнейших бояр безропотно подставляли головы под топор и выпивали до дна чаши с ядом, улыбаясь и восхваляя государя, помазанника божия. Ужас и благоговение рождал он в сердцах своих холопов одним только именем.