Полосатая пижама, которую купила Анюта, висела на его плечах нескладно, слишком большой был размер, но Дед дорожил подарком и готов был ходить в обнове даже на улицу, когда наступало время прогуливать внука. «Полосатый, как арестант, да ничего — накину пальто, не увидят, зато мягко, будто под крылышком у гагарки», — оправдывался он. Анюта все-таки заставляла его одеться поприличнее. «Чего уж мне теперь фасон держать, какой есть — тут я и весь», — шутил Дед, разводя руками, мол, вот я, смотрите, ничего не утаю. Потом все же сдавался: «чтобы дочку не опозорить», надевал свой черный костюм, потом тяжелое, широкополое пальто с накладными карманами, купленное, наверно, лет двадцать назад и не ношенное с тех пор. «Случая не было, а теперь в самый раз по моде, все в длинное вырядились, и я не отстал».
С внуком Дед гулял охотно и подолгу. Разглядел все дороги, все тропки окрест, особенно полюбил он набережную Невы, где перезнакомился с каждым рыбаком-«по-плавушником». «Чудной народ, рыбы ни полрыбинки, а стоят весь день напропалую».
А в саду Бабушкина, кажется, не было ни одной женщины, которая бы ему не кланялась и не рассказывала до мелочей обо всех своих житейских неурядицах. Дед умел радоваться и горевать с каждым так, будто все были его близкой родней, утешал он истово, горячо: «Обойдется, обойдется, господи ты бог мой. И у меня такое было, да прошло начисто…» И можно было подумать, что Дед пережил все болячки душевные и телесные, какие только достались всему роду людскому.
С внуком Дед связывал теперь и свое будущее. «Дотянуть бы в силе до его первой похожки. Он у меня сообразительный, быстро всему научится, ладный будет помор».
А однажды Александр Титыч привел в дом чумазого, всклокоченного Юрку Голубева, изловил на улице. Он, конечно, не знал, что это один из учеников Петра. Юрка шумно шмыгал носом и опасливо поглядывал на своего преподавателя слесарного дела, — еще бы, пареньку десять лет, а удрал куда-то на трое суток, милицию всего района пришлось поднять на ноги, где только ни искали — не нашли.
«Смотрю, идет, портки грязные, глаза бандитские, палку держит в руках и еще ругается по-взрослому. Настоящий бездомник, — рассказывал Дед, усаживая Юрку за стол. — Ты, Аннушка, его хорошенько покорми. И как это так, вроде нет войны, вроде всем хорошо, а такой вот бедолага растет».
Дед долго не мог успокоиться. И потом, когда Юрка ушел, внимательно слушал рассказы Петра о школе-интернате.
И настоял Александр Титыч, чтобы Петр написал Юркиной бабушке, сам пошел отправлять конверт, и была в нем такая озабоченность, будто спасал он всех непристроенных мальчишек сразу.
С того дня Александр Титыч стал повеселее. Шутил, рассказывал всякие забавные истории, помогал Анюте по хозяйству. Два раза сходил в магазин. Это привело его в изумление: «Всего тут у вас полно против нашего-то магазина. Да уж такая орава торчит в очередях. Не сеют, не пашут, а труд городской большой, есть надо крепко, чтоб не зачахнуть. Откуда что взять-то?! — И усмехнулся: — Выстроились на прилавках банки да банки. Целые пирамиды… Из железяк едите, поди брюхо у всех больное». Но вот сардельки Деда обрадовали: «Сготовь-ка мне, доченька, паровые колбаски с картошкой. Под эту снедь и стопочкой разговеться не грех».
Больше всего устроила его самая обыкновенная водка. «У этой заразы и крепость, и дух есть», — крякнув и обтерев ладонью губы после «вливания», говорил Дед.
Навеселе он размягчался, любил порассуждать с Петром «об чем-нибудь этаком сугубо политическом». Дед говорил шумно, размахивал руками. «Мы их всех освободим от колониального рабства… Исторически они правильно идут, так я говорю, Петро?»
Анюту в такие «мужицкие» разговоры он не впускал: «Неча ей мозги засорять, молоко скиснет, — шутил он и, будто извиняясь за грубоватость, обнимал и целовал дочь: — Я тобой доволен, важенка ты моя. Внука береги, жалей. Сын в доме — корень рода всего. Вырастишь человеком — отплатится тебе за все ночи бессонные, за все муки твои. И Петра береги, от бабы дом зависит особо, и настроение мужнино… — наставлял Дед, постукивая себя пальцем по седому виску. — А Петр с головой. Не всякому, слышь ты, голова-то дана. Рты, видел, есть, языков, чтоб лалакать, тоже не убавилось, а вот головушек ясных ох, недостача. Держись, Петро, лови свою рыбу на глубине- Семужки поболе, семужки, она повкуснее будет, — улыбался Дед и спрашивал: — Помнишь ли уху на тоне?»