Петр часто спрашивал себя: «А кто же я такой, по мнению Деда, и вообще, кто я есть?» Петр находил в себе много качеств, которые не нравились ему и другим.
Дед был горой за Петра. Однажды даже рассердился на Анюту, когда она положила отцу в тарелку кусок повкуснее, помясистее: «Ты мужу давай послаще, я свое отъел, мне и малой доли хватит, а ему, кормильцу, сила нужна».
Дед непременно хотел узнать, «на чем Петро деньги зарабатывает. Ну, про интернат я знаю, а вот еще где?..»
Время от времени для подспорья Петр прирабатывал, как бывало, на разгрузке вагонов — быстро и прибыльно. И как ни отговаривали Деда, пошел однажды разгружать вместе с Петром на Московскую-Товарную вагоны с яблоками и луком из Молдавии.
«Ну-ка, мы еще потягаемся», — говорил Дед, проворно таская в автомашины и на электрокары тяжелые ящики, Он их носил без видимого напряжения, выдерживая марочку вместе с молодежью, профессиональными грузчиками и «подрабатывальщиками», вроде Петра. Его веселила работа. Он смахивал пот со лба, и улыбался, и стыдил шутя: «Молодежь, часто курим…»
Он жалел «товар», ящики не бросал, как некоторые, ставил их бережно. И все поглядывал на Петра, будто впервые узнал его таким, каким хотел знать.
А когда кончилась разгрузка, заметил: «Пока товар до прилавка дойдет, много чего — в отходы или еще куда… Вот говорят, наше государство богатое… Богатое-то оно богатое, да мы, хозяева его, слишком неряшливы да расточительны. Тут бросим, там забудем… Хватит, чего там, страна большая… Нет, не доросли мы еще сознанием до того, что все это наше, наше… Людям строгость нужна, уж такая порода. А во всяком деле нужен крепкий хозяин, чтоб даже в мелочь вникал, как в свое. Работнику заплатил бы побольше, но и спросил бы построже, вот и порядок вышел бы иной».
Сердило Деда и то, что при равных правах на труд «и все прочие удовольствия» одни каким-то образом могут купить себе то, что другим и «в ум брать нельзя». Обиду, непорядок он видел и в том, что кое-какой ценный товар из-под полы доставать надо. Втридорога переплачивать. Шкурники! Гонят взашей таких, да мало, видать. Из-за них всюду справедливость страдает.
И еще ему не нравилось, что «люди не больно-то приветливые, кочевряжистые. Куда в магазин али в столовку ни зайдешь — всюду на тебя и не смотрят, говорят с тобой сердито, будто бы ихний враг… Народу много, устают, понятно. Да только интерес должен быть к человеку во всяком деле и во всякой встрече. Вот у нас в Гридине не гаркнешь друг на друга, ежели не заслужил, — все понимают: на хорошем слове да взгляде душа цветет. И тебе, и всем хорошо от привета. Больно уж загнанно живут люди в городе, ни передохнуть, ни размякнуть. Я, признаться, люблю больше людей старого закала: приветливые, душевные они… жизни хлебнули всякой… Жаль, что твой профессор рыбку не ест, посидеть бы, поговорить. У него голова должна быть широкая».
И вот встреча состоялась. Александр Титыч даже заспешил к профессору, когда услышал от Петра одну историю про часы…
«Чего это у тебя часики висят, добрые, видать, да без ходу?» — поинтересовался Дед. «Даниил Андреевич попросил починить, но не всякий берется, мастера еще не нашел. Часы старинные, „Омега“. Памятные».
И рассказал Петр о том, что во время войны на кровавом «Невском пятачке» в одной из атак профессор был ранен разрывной пулей. Упал, сполз в какую-то воронку от снаряда и потерял сознание. А когда пришел в себя — не мог понять: вечер еще или уже утро? Взглянул на часы, а они, как это бывает только в мистических рассказах, остановились в миг беды.
Вынесли профессора с поля боя только под утро, подтащили к Неве. С трудом переправили через реку под взрывы снарядов, а потом довезли до Ленинграда в тряской «полуторке», едва-едва он дышал, когда поместили в госпиталь на Петроградской стороне.
После операции Даниил Андреевич долго не мог прийти в себя, а когда стало ему полегче, с удивлением обнаружил среди немногих оставшихся вещей карманные отцовские часы. Подержал их в ладони, погрел, покачал, и — о, чудо! — они пошли… Несколько месяцев надо было почти беспрерывно лежать на спине в полутемном помещении. Все окна госпиталя забиты фанерой. И в этом полумраке, среди множества больничных коек, на которых стонали раненые, под глухие взрывы артиллерийских обстрелов и уханье бомб, Даниил Андреевич подносил «Омегу» к уху и прислушивался к чистому мирному тиканью: «Тик-так-тик-так… Все будет хорошо», — утешали часы, когда разрывалось, грохотало, несло страдания и смерть время войны. Умерла от голода мать, погиб отец, сгорела в полуразрушенном доме сестра, не осталось никого из близких, бессмысленной казалась жизнь, а часы твердили свое: «Тик-так-тик-так… Подожди, потерпи, поживи…»