Но и до него, как ни невежественны все мы были в этой области, к концу 1946 года у всех собраний рукописных книг появились описи, и они могли законно выдаваться читателям.
Мое положение оказалось все-таки лучше, чем у коллег: я описывала собрание западных рукописей, довольно скоро научилась находить нужную литературу (правда, до поступления в библиотеку трофейнь-' книг ее было в фондах немного), а главное, хорошо ориентировалась в западном средневековье. Но у меня, как и у всех нас, не было никакого представления о том, каким должно быть научное описание древних рукописных памятников.
И я решила обратиться за консультацией к Георгиевскому. Могу себе представить, какие я вообще у него вызывала чувства. Соответствующим образом он меня и встретил. Думаю, что он бы просто отказал мне в моей почтительнейшей просьбе о помощи, но при первой же беседе, на которую Г.П. неохотно снизошел, он убедился в моем знании латыни. Это его удивило и подкупило. И потом я иногда обращалась к нему в затруднительных случаях — но, в свою очередь, удивилась, обнаружив полное его незнание западных реалий. Он скоро перестал приходить в отдел из-за долгой болезни. В начале 1948 года он умер.
Окончив опись западноевропейского собрания, я включилась в описание русских рукописей. Здесь дело шло уже много легче, хотя я еще меньше в этом понимала.
Между тем^ у нас развернулась бурная научно-издательская деятельность. Понятно, что обработка архивных фондов почти не двигалась, хотя от безумной затеи отражать в каталогах каждое упомянутое в документах имя уже отказались.
Размах этой деятельности требовал привлечения и сплочения вокруг отдела крупных ученых, в чем главную роль и тогда и потом играл научный совет. Его формировал Петр Андреевич. В совет вошли А.А. Сидоров, Л.П. Гроссман, С.В. Бахрушин, Н.Л. Бродский, С.С.Дмитриев, В.Н.Лазарев, С.А. Макашин — вероятно, кого-то я и забыла. Особенно хорошо помню тогдашнего, недавно вернувшегося из армии, молодого еще и необыкновенно красивого Сергея Александровича Макашина, с которым я потом сотрудничала всю жизнь, до самой его кончины. Помнится, уже тогда меня поразило какое-то особое благородство всего его облика.
Но ею соредактор по «Литературному наследству» Илья Самой-лович Зильберштейн в совет не входил. Два таких взрывных характера, как Зайончковский и Зильберштейн, по определению не могли ужиться друг с другом. Вскоре после того, как я пришла в отдел, никого еще не зная, между ними произошла ссора, изумленными свидетелями которой были все мы.
Илья Самойлович выскочил из Тихонравовского кабинета и бежал вниз по винтовой лестнице, выкрикивая что-то оскорбительное, а Петр Андреевич отвечал ему столь же громко и красноречиво с верхней площадки. В наш научный совет И.С. Зильберштейн вошел уже в мое время, только лет через десять.
Для всей многогранной археографической и научно-издательской деятельности явно не хватало кадров, и Петру Андреевичу удавалось выбивать в дирекции все новые штатные единицы. Расширилась и структура отдела: создали вторую группу обработки — для собраний рукописных книг; в нашем просторечии группы всегда назывались «архивная» и «древняя». В состав «древней» группы вошел в качестве заведующего И.М. Кудрявцев, молодая, только что окончившая университет Лена Голубцова (дочь известного ученого Ивана Александровича Голубцова), Леля Ошанина с ее древними актами, а для западных рукописей, кроме меня, взяли молодую ученицу Ф.А. Коган-Бернштейн, Ксану Майкову. Одновременно с Ксаной в отдел пришла ее сокурсница, ученица Петра Андреевича Валя Лапшина, поступившая под начало и Елизаветы Николаевны, и (о чем уже упомянуто) Анны Алексеевны Ромодановской, как помощница последней.
Вместе с тем, боясь растерять старых опытных сотрудников, не имеющих вузовских дипломов, из-за чего им могли снизить зарплату, Петр Андреевич убедил их поступить на заочное отделение педагогического института, где сам работал. Нечего и говорить, каких усилий стоило этим уже немолодым женщинам в течение нескольких лет преодолевать барьеры экзаменов, — но он был неумолим, и все благополучно окончили институт.
Новые сотрудники. Издательская деятельность Отдела рукописей. Внутрибиблиотечная цензура
Скажу хоть коротко о каждом из новых наших сотрудников, в течение многих дет потом составлявших основу кадров отдела.
Илья Михайлович Кудрявцев был сыном священника — и незачем объяснять, как губительно это сказалось на его судьбе. В большой семье несколько дочерей и три сына (Михалычи, как они друг друга называли) почти все были талантливы. Но не всем им удалось успешно преодолеть те барьеры, которые воздвигал перед ними режим. Более всех преуспел старший сын Иван, родившийся в 1898 году и ко времени начавшихся преследований духовенства уже взрослый. В 1918 году он учился в драматической студии Михаила Чехова, в 1924 году вместе с Третьей студией Художественного театра влился в состав МХАТа, став впоследствии там одним из ведущих актеров, в 40-е годы — народным артистом СССР. Я сама видела его в детстве в роли Николки в «Днях Турбиных» — он был тогда уже очень известен. Известным артистом стал потом и сын одной из сестер Кудрявцевых — Сергей Гурзо, звезда знаменитого послевоенного советского вестерна «Смелые люди».