Двум другим братьям, Николаю и Илье, досталось круче: они выросли как раз к тому времени, когда анкета закрывала им дорогу ко всему. Николай, после долгих мытарств, стал кинооператором. Самый младший, Илья, с большими способностями от природы, сумел получить высшее образование, окончив педагогический институт только перед самой войной, в возрасте почти тридцати лет.
У него рано пошатнулось здоровье: перенеся в молодости тяжелую болезнь (видимо, полиомиелит — он не терпел разговоров на эту тему), он навсегда остался хромым. Не будь этого, он был бы могучим человеком, крупным и сильным.
Жизненные трудности, вместе с глубоко укоренившимися в нем традициями семьи, сформировали его характер. Человек он был, несомненно, одаренный и, учись он раньше и обладай не столь ограниченными его анкетой возможностями, из него вышел бы значительный ученый. Но в реальных условиях, получив возможность заниматься наукой (и то только в ее археографическом применении) лишь на пятом десятке, он сделал много меньше, чем мог бы.
Само позднее образование и сознательное, думаю, ограничение себя приобретением знаний преимущественно по будущей специальности — древнерусской литературе лишили его широкой эрудиции. Его учитель Н.П. Сидоров считал его замечательным специалистом и высоко ценил. Но, общаясь с ним, мы с недоумением сталкивались с необъяснимыми пробелами в знаниях за пределами специальности и явным нежеланием их восполнять.
Илья Михайлович в поступках своих был последователен, принципиален, мало способен к компромиссам, а в качестве руководителя крайне требователен, даже груб и просто трудно выносим. Несмотря на эти черты, в первые годы совместной работы у нас было полное взаимопонимание в определении задач отдела, приоритета науки и информационной деятельности в его работе, приоритета исследователей — потребителей работы архивистов. Мы даже житейски в какой-то степени подружились, пару раз бывали друг у друга дома, одно лето даже снимали вместе дачу. Об этом я ниже расскажу — там было кое-что забавное, но прежде продолжу об его личности.
Почти сразу я поняла, что, несмотря на дружеские отношения, я не могу позволить себе ни малейшей откровенности с ним. Так, скоро выяснилось, что Илья Михайлович, стремясь как-то примириться с действительностью, сумел убедить себя в величии Сталина (вероятно, во время войны — тогда многие попались на эту удочку), что помогало ему жить. Я помню, как остро он потом реагировал на доклад Хрущева на XX съезде, как однажды утром, сидя вместе над чем-то за его столом в комнате «Сороковых годов», окно которой выходило во двор Пашкова дома, мы увидели, что рабочий везет сваленные на тачку бюсты Сталина, раньше стоявшие во всех читальных залах, — и он пришел в негодование и бешенство. Вид поверженного кумира оказался для него трагедией.
С течением времени в нем все более пышным цветом расцветал изначально свойственный ему антисемитизм (он притворялся, что не может запомнить фамилию Мандельштама и произносил «Мандель-штум», а когда я его резко поправляла, отмахивался: «Не запоминаю эти нерусские фамилии!»). Именно он пригрел и сплотил вокруг себя людей, разрушивших потом отдел. Но это потом, потом… А в первые годы казалось, что мы хорошо понимаем друг друга — во всяком случае, в профессиональной сфере.
С дачей же было вот как. Жена Кудрявцева Зоя Григорьевна была оперной певицей, артисткой театра имени Станиславского. В последний год войны родилась дочка Таня. Летом Зоя уезжала с театром на гастроли, а девочка оставалась с отцом и няней. Летом 1949 года и я оставалась одна с сыном — Павлик был на испытаниях в Семипалатинске. Вот мы и решили объединиться, чтобы в случаях необходимости выручать друг друга. Но когда начали в поисках подходящей дачи бродить по знакомой мне станции Отдых, на нас смотрели весьма двусмысленно и сдавать не желали. В самом деле — можно ли верить людям, которые дают такие странные объяснения о своих супругах: