— Где же ваша жена?
— В длительной командировке.
— А ваш муж?
— В длительной командировке.
Когда мы все-таки сняли дачу, в нашу невинность, по-моему, не верили в отделе — и совершенно напрасно. Кажется мне, что после этого лета, когда я столько возилась с полюбившей меня четырехлетней Таней, Кудрявцев пришел к выводу, что и среди евреев могут попадаться добрые люди, и некоторое время внутренне препятствовал глубоко укоренившемуся в нем антисемитизму. Но более всего именно юдофобство впоследствии пресекло нашу былую дружбу — как, впрочем, и его противоречивая советская ортодоксальность.
Живя в то лето вместе на даче, мы решили использовать свои отпуска поочередно — с тем, чтобы при детях и нянях все время был кто-то из нас. Первой ушла в отпуск я. Несмотря на мое постоянное присутствие на даче, Кудрявцев каждый вечер приезжал туда. В это время произошло событие, потрясшее нас обоих, но особенно его.
Тут надо затронуть некоторые подробности. Дело в том, что И.М. был тогда влюблен в свою молодую сотрудницу Лену Голубцову, не отвечавшую ему взаимностью. Понятно, что все касающееся ее он принимал особенно близко к сердцу.
У Лены была закадычная подруга по университету, больная, горбатенькая девушка Ира Перельман, в 1949 году аспирантка, ученица Б.Д. Грекова. Возможно, именно ущербная из-за болезни жизнь привела ее к религии. Она стала постоянно ходить в церковь, а весной того года крестилась. В другое время этот факт мог вполне пройти незамеченным.
Но напомню, гремела кампания по «борьбе с космополитизмом». А тут все так прекрасно сошлось: и еврейка, и православная ханжа! Какой простор деятельности для партийного бюро истфака!
Если я не ошибаюсь, секретарем партбюро был М.Т. Белявский, его заместителем Алексей Кара-Мурза. Как рассказал мне теперь Л.С. Ос-поват (он, фронтовик, учившийся после войны, в то время был студентом и парторгом курса), эти два деятеля не ладили между собой. Осповат, как ни странно, ничего не помнит об истории с Ирой, но я-то помню, что начавшуюся травлю за ее «возмутительный поступок» возглавили они оба.
Кончилось трагически: после заседания партбюро, где ее «прорабатывали», как тогда выражались, она, вернувшись домой, выбросилась из окна.
Как сейчас вижу почерневшее лицо Кудрявцева, когда он, приехав вечером из города, рассказывал о случившемся. И то, как он подчеркивал, что травил ее именно «инородец», какой-то Кара-Мурза. Роль последнего, если все было так, как рассказывали, меня уже не могла удивить. А Илья Михайлович за принятие православия, несомненно, готов был простить погибшей девушке ее ненавистную ему национальность.
Долго мы не могли прийти в себя после этой трагедии.
Судьбы упомянутых мною выше трех молодых девушек сложились по-разному. Валя Лапшина, как я уже говорила, через год, в 1947 году, вышла замуж за Сашу Зимина, еще через год родила дочь Наташу. Когда же та немного подросла, Валя поступила в аспирантуру библиотеки и далеко не сразу, побывав еще до этого заведующей отделом комплектования библиотеки, вернулась в отдел на всю свою дальнейшую жизнь, став одним из его многолетних руководителей. Лена Голубцова (потом, в замужестве, Самгина) через несколько лет перешла на работу в Исторический музей. Сразу, без перерывов, закрепилась в отделе навсегда только моя ближайшая сотрудница Ксана Майкова. О ней расскажу подробнее.
Она училась на истфаке университета у Ф.А. Коган-Бернштейн и после окончания попала к нам по ее рекомендации. Библиотека и до этого была близка ей: здесь много лет работала ее мать Елизавета Васильевна.
Никогда не забуду того сильного впечатления, которое Ксана про извела на меня при первой встрече. Я, как мы обычно делали, назначила ей свидание в вестибюле Пашкова дома, чтобы не гонять ее сперва на Моховую за пропуском. Я вышла туда, увидела ожидающую меня девушку — и просто обомлела от восхищения. Она здоровалась со мной, что-то робко говорила, но я почти не слушала ее — не могла оторвать глаз от этой необыкновенной красоты, какой мне ни прежде, ни потом не доводилось видеть. Она была поистине необычайной красавицей — и дело было даже не в чудных волосах цвета меди, отливавших червонным золотом, не в этих фиалковых лучистых глазах и тонких чертах лица. Главное заключалось в сочетании всего этого с удивительным обаянием ее облика.
Семейные традиции (к разным ветвям Майковых принадлежали многие крупные деятели отечественной культуры), прекрасное образование и замечательная трудоспособность — вот такого сотрудника мы получили в лице красавицы Ксаны. Помимо этого, она обладала уникальной памятью и, когда, проработав в отделе много лет, накопила множество сведений, стала для всех нас ходячим биографическим справочником. Ее можно было, например, спросить: «Как вы думаете, кто такой мог быть в 1830-х годах Иван Поликарпович?» — и услышать в ответ несколько возможных вариантов.