Надо вообще сказать несколько слов о тогдашнем руководстве библиотеки. Если мне нечего сказать об В.Г. Олишеве, то двух из его заме-4 стителей — Б.И. Козловского и К.Р. Каменецкую я хорошо знала.
У первого из них, по доходившим тогда до меня сведениям, была за плечами довольно сложная биография. Некогда, говорили, он принадлежал не то к меньшевикам, не то к трудовикам — словом, не к большевикам, что, конечно, в глазах власти его не украшало. Большевиком он стал только после революции, занимал различные посты, в том числе дипломатические, как-то причастен был к знаменитой продаже КВЖД — и вообще вся его предшествующая деятельность протекала далеко от проблем культуры.
Его не репрессировали во время Большого террора, как множество людей его поколения и в особенности его биографии, а только (тоже как многих, уцелевших в те годы) отодвинули на периферию государственной деятельности. Так он уже в 1938 году попал в библиотеку, потом воевал, а благополучно вернувшись, стал заместителем директора. Козловский удивительным образом сочетал большевистскую ортодоксальность, которую он постоянно демонстрировал, доводя ее до фанатизма, с не вполне обычным для таких людей здравым пониманием культурных адач учреждения, одним из руководителей которого он был. В каком-то смысле он всегда оставался для меня загадкой. Это сочетание получалось у него так ловко, что я грешным делом не раз внутренне подвергала сомнению этот демонстративный фанатизм — не артистическое ли прикрытие для замаливания своих прежних грехов?
Он так хорошо понимал логику властей, что иной раз ее предугадывал и оказывался большим католиком, чем сам папа. Помню, как мы поразились его выступлению на заседании дирекции (он тогда уже не был заместителем директора, а заведовал Отделом редких книг) где-то в самом начале 60-х годов с развернутым планом подготовки к 50-летию Октябрьской революции. Еще ни слова не сказала печать, не приняли полагавшихся постановлений ЦК, а у Бенедикта Игнатьевича все уже было продумано, и он призывал подчинить юбилею всю идеологическую работу в начавшемся десятилетии!
Отдел редких книг при нем процветал. Он заинтересовался им в 1947 году, когда два наших отдела вместе готовили выставку к 800-летию Москвы. Делали ее мы с только что появившимся в отделе Кудрявцевым, а Отдел редких книг представлял тамошний корифеей Сократ Александрович Клепиков (знаменитый позднее своими справочниками о бумажных знаках). Козловский то и дело приходил в Отдел редких книг, в помещении которого развертывалась выставка, старался вникать в наши действия, вдумчиво утверждал на дирекции план экспозиции. Все это не прошло для него даром. И когда сменивший в 1953 году Оли-шева П.М. Богачев пожелал освободиться от прежних заместителей, Козловский попросил отдать ему Отдел редких книг, где заведующим тогда оставался престарелый Н.О. Кучменко.
К.Р. Каменецкую сослали к нам в отдел во время «борьбы с космополитизмом». Женщина умная, образованная и властная, она, занимая должность заместителя директора, считалась в библиотеке самой влиятельной персоной.
Во время войны именно она возглавила эвакуацию в Пермь самой ценной части фондов: рукописи, редкие книги и часть основного книгохранилища. Ей помогали наша Л.В. Сафронова и заведовавшая тогда основным книгохранилищем С.Х. Иванова (впоследствии всемогущий секретарь парткома библиотеки).
В первые послевоенные годы Каменецкая весьма профессионально руководила всей практической работой библиотеки. Нелегко ей было примириться с низвержением до роли рядового сотрудника. Согласившись перейти в Отдел рукописей, она надеялась стать хотя бы заместителем заведующего, но не согласился Петр Андреевич: если бы условия момента позволяли, то он не стал бы заменять меня Сафроновой. А другая еврейка на этом посту, да еще далеко не единомышленница — к чему это было ему?
У нас она работала недолго, года два. Помню только, что она принимала участие в подготовке «Указателя воспоминаний, дневников и путевых записок XVIII–XIX вв.», описывая, главным образом, рукописи XX века, и большая часть сделанного ею в книгу потом не вошла. Об этом издании еще пойдет речь. Успела она также написать для 12-го выпуска «Записок» небольшой обзор фонда земского деятеля В.В. Хижнякова.
Не могу даже толком объяснить, почему она так явно не вписывалась в наш, сложившийся к тому времени коллектив, — всех чем-то стесняло ее присутствие. Петр Андреевич был при ней весьма осторожен, и эта необходимость следить за каждым своим словом выводила его из себя. Да и она сама чувствовала себя неловко. Поэтому еще не успели выйти в свет издания, в которых Каменецкая участвовала, как она перешла в Отдел каталогизации. До последовавшего через несколько лет ее ухода на пенсию я с ней почти не виделась.